Тлеет под железом
Ты сидела, всё ещё взволнованная, теребя край своей футболки, и шепнула, голос дрожал от смеси облегчения и неловкости:
— Бодя, я боялась, что ты скажешь больше... хорошо, что остановился.
Он наклонился к тебе, его ухмылка смягчилась, но глаза всё ещё горели тёплым огнём:
— Т/иш, я сказал ровно столько, сколько нужно. Ты — мой пожар, а она — пепел, который я стёр. И чат знает, кто тут прав.
— Бодя, ты... это было жёстко. Серьёзно.
— Не жёстко, Т/иш, а честно, — хмыкнул он, сжимая твою талию с лукавой улыбкой, от которой его глаза заискрились. — Ты греешь меня до самого сердца, до пожара внутри, а она — пустое место. Я это знаю, чат знает. А она пусть подавится своей завистью и дальше строчит свои высеры.
Ты заметила, как он выпрямился, как его плечи расправились, как голос стал твёрже, чем обычно, и это было ново — эта язвительная уверенность, которой он раньше не показывал так открыто. Обычно он защищал тебя тихо, нежно, отводя взгляд или меняя тему, а тут — как зверь, отстаивающий своё, и это зажгло в тебе искру, смешанную с удивлением и гордостью, от которой дыхание перехватило. Стрим покатился дальше, как река после дождя. Вы спорили, кто лучше готовит — он хвастался своими "фирменными" шашлыками, а ты напоминала, как он однажды спалил сковороду, — отвечали на вопросы про собак, и Кайли, услышав своё имя, сунула мокрый нос в кадр, лизнув камеру, чем вызвала бурю восторга в чате: "КАЙЛИ MVP!", "ПЁТР, ГДЕ ТЫ?". За окном дождь усилился, стуча по подоконнику, и его ритм смешивался с гулом компьютера, создавая уютный фон для вашего маленького мира.
Ты сидела рядом, рассеянно теребя край своей футболки, пока чат бурлил вопросами и подколками, а Богдан отвечал с той лёгкостью, которая всегда держала зрителей на крючке — его голос то искрил насмешкой, то теплел, когда он упоминал тебя. Его рука лежала на твоей, пальцы лениво переплетались с твоими, и ты чувствовала тепло его кожи, как слабый ток, пробегающий между вами. Стрим катился своим чередом, пока кто-то из зрителей не выкинул в чат: "Покажите, как миритесь после ссор!" — и экран тут же заполнился сердечками, подмигиваниями и криками: "ДАВАЙ, БОДЯ!", "ХОТИМ ЖАРА!", "ПОКАЖИТЕ ЛЮБОВЬ!". Чат ожил, как растревоженный рой, и ты ощутила, как воздух в комнате стал чуть плотнее.
Богдан прочитал, и его губы растянулись в лукавой, почти дьявольской ухмылке, глаза блеснули озорным огнём. Он откинулся на стуле, бросив на тебя взгляд, полный дерзости и тёплого вызова, и ты почувствовала, как твои щёки начинают предательски теплеть. Он наклонился к камере, чуть понизив голос до хриплого, заигрывающего тона, который дразнил всех — но особенно тебя:
— Как миримся, чат? Ну, смотрите сюда и не моргайте, — он повернулся к тебе, его рука скользнула с твоей ладони на плечи, пальцы уверенно обхватили тебя, и он притянул тебя к себе одним плавным, но твёрдым движением, так что твоя щека прижалась к его груди. Ты вдохнула его запах — резкий, с ноткой чего-то тёплого и пряного, — и почувствовала, как тепло его тела пробивается через футболку, а его сердце бьётся чуть быстрее под твоей ладонью. Он наклонился ещё ближе к камере, ухмыляясь так, будто делился тайной: — Она ворчит, знаете, строит из себя неприступную, а я её обнимаю вот так, пока она не перестанет дуться. Правда, Т/иш, ты ведь не можешь долго мне сопротивляться? — он бросил на тебя быстрый взгляд, полный лукавства, и сжал твоё плечо, слегка встряхнув тебя. — А если серьёзно поругаемся, я её держу крепче, пока она не растает, пока не посмотрит на меня так, что у меня всё внутри вспыхивает. Ну, давай, Т/иш, скажи им, как ты сдаёшься, или мне расписать, как ты потом шепчешь "Бодя, ладно, хватит"? — он подмигнул тебе, наклонив голову чуть ближе, и его голос стал ещё ниже, дразнящий до мурашек: — Не притворяйся строгой, я же знаю, как ты любишь, когда я тебя уговариваю.
Ты толкнула его в бок, пробормотав "Бодя, хватит", но твой голос дрогнул, выдавая смущение, а он только хмыкнул, явно наслаждаясь твоей реакцией, и его рука осталась на твоём плече, пальцы скользнули по коже под рукавом футболки, слегка сжав её, будто поддразнивая ещё больше. Он наклонился к тебе, его губы оказались у твоего уха, и он шепнул так тихо, что камера не уловила: "Что, опять будешь спорить, или покажешь, как быстро сдаёшься?" Ты фыркнула, оттолкнув его локтем сильнее, и прошипела "перестань меня позорить", но он только рассмеялся — низко, с лёгким рыком, — и повернулся к камере, продолжая в том же духе:
— Она моя искра, чат. Я её не отпускаю, пока она не расслабится, пока не станет мягкой и тёплой рядом. А ты ведь всегда сдаёшься, Т/иш, да? — он снова подмигнул тебе, наклонив голову ещё ближе, и добавил, понизив голос до бархатного шёпота: — Не притворяйся, я же знаю, как ты таешь, когда я тебя беру в руки. Она моё всё, чат, греет меня до самого сердца, до пожара внутри — не то что некоторые выскочки из прошлого, которые только ныть умели да тухли, как старые спички.
Ты закатила глаза, пробормотав "да ну тебя", но твоё лицо уже пылало, и он это заметил — его ухмылка стала шире, а пальцы на твоём плече сжали кожу чуть сильнее, будто подначивая тебя ещё раз огрызнуться. Чат уже бурлил: "БОДЯ, ТЫ ГЕНИЙ!", "Т/ИШ, ОН ТЕБЯ ДОСТАЛ!", "ЭТО ЖАРКО!", и кто-то закидал экран огненными эмодзи и сердечками. Зрители подхватили волну, и вскоре сообщения превратились в требования: "ДОКАЖИТЕ ЛЮБОВЬ!", "ПОЦЕЛУЙТЕСЬ!", "ХОТИМ ЕЩЁ!". Комната наполнилась их энергией, и ты ощутила, как его рука на твоём плече стала чуть горячее, а его взгляд — ещё более игривым.
Богдан хмыкнул, бросив на тебя взгляд, полный дерзости и тёплого вызова, и его губы дрогнули в той улыбке, от которой твоё сердце пропустило удар. Он чуть отодвинулся от камеры, оставаясь в кадре, и повернулся к тебе, его рука поднялась к твоему подбородку, пальцы легко коснулись твоей кожи, слегка приподняв твоё лицо к нему. Он наклонился медленно, его глаза блестели, и воздух между вами стал горячим, как перед вспышкой. Его губы нашли уголок твоих губ — мягко, но с лёгким намёком на дразнящую нежность, оставив тёплый след, который обжёг кожу. Потом он сдвинулся, и его губы коротко, но твёрдо прижались к твоим — быстрый, жаркий поцелуй, в котором он слегка прикусил твою нижнюю губу, потянув её с лёгким уколом, от которого по телу пробежала дрожь. Его дыхание коснулось твоей кожи, горячее и чуть прерывистое, и он отстранился, подмигнув тебе с той лукавой искрой.
Он повернулся к камере, глаза горели дерзким огнём, и бросил в неё ту ухмылку, от которой чат уже взрывался:
— Это вам на ночь, сладких снов! — и вырубил стрим одним движением мышки, под шквал сердечек и прощальных "БОДЯ, ТЫ ЛУЧШИЙ!".
Тишина накрыла комнату — мягкая, живая, нарушаемая только шорохом лап Кайли, которая спрыгнула с дивана и улеглась у батареи, да тяжёлым храпом Петра, растянувшегося на ковре, как плюшевый коврик. Ты сидела, чувствуя, как его поцелуй горит на губах, как сердце колотится, отдаваясь в висках. Богдан повернулся к тебе, откинувшись на стуле, и его взгляд — тёплый, глубокий, чуть усталый после стрима — прошёлся по твоему лицу, задержавшись на глазах. Он коснулся своих губ пальцами, будто вспоминая вкус твоих, и тихо хмыкнул, глядя на твои всё ещё пылающие щёки. Ты шепнула, голос дрожал от смеси смущения и лёгкого раздражения:
— Бодя, ты невыносимый, весь чат теперь знает, как ты меня достаёшь.
Он наклонился к тебе, его ухмылка стала мягче, но глаза всё ещё пылали, и ответил:
— Пусть слышат, Т/иш. Ты мой пожар, и я хочу, чтобы они сгорали от зависти. А теперь, — он наклонился к твоему уху, голос упал до хриплого шёпота, от которого у тебя колени задрожали, — пойдём разожжём это без их глаз.
— Ты меня и так чувствуешь, Бодя, — шепнула ты, голос сорвался, выдавая, как его слова задели боль и любовь, что всё ещё ныли под рёбрами от воспоминаний о той ночи. Но в голове крутилось другое — эта его уверенность, острая, как лезвие, которой ты раньше не замечала в таких моментах, будила в тебе новый жар, от которого кожа горела.
Он встал, протянул руку, и ты вложила свою ладонь в его — тёплую, чуть дрожащую, с тонкими линиями шрамов на костяшках, как будто он боялся, что ты исчезнешь, если он отпустит. Вы прошли в спальню через узкий коридор, где свет от уличного фонаря пробивался сквозь щель в занавесках, рисуя золотые полосы на потёртых обоях. Новая кровать — массивная, с чёрной железной рамой, купленная после той ночи, чтобы забыть старые кошмары, — стояла посреди комнаты, застеленная свежими простынями с едва уловимым запахом лаванды. Дверь осталась приоткрытой, и сквозняк шевельнул занавески, впуская прохладу ночи, пахнущую мокрым асфальтом и дождём. Он остановился у кровати, повернулся к тебе, и его руки легли на твои плечи — медленно, с такой осторожностью, будто ты была всем, что у него осталось.
— Т/иш, — шепнул он, голос дрогнул, и в нём проступила та уязвимость, что пряталась за его язвительностью на стриме, — ты моё спасение. Хочу тебя любить так, как ты меня любила там, в темноте. Мягко, до самого сердца, до пожара внутри.
Его пальцы скользнули к подолу твоей футболки, потянули её вверх, снимая с такой нежностью, что слёзы подступили к глазам, а ткань прошуршала, падая на пол у ног. Ты подняла руки, помогая ему, чувствуя, как прохлада комнаты касается кожи, но его взгляд согревал — полный боли и любви, как будто он видел тебя впервые после той ночи, когда его голос был едва слышен. Он шагнул ближе, обнял тебя за талию, притянув к себе, и ты почувствовала его тепло через рубашку, его сердце, бьющееся так близко к твоему, что ритмы почти слились.
— Ты красивая, Т/иш, — выдохнул он, и в его голосе было столько тоски за те дни, когда он чуть не ушёл, столько благодарности за твои бессонные ночи у его кровати, что твои пальцы задрожали. Ты расстегнула его рубашку, пуговицы поддавались медленно, цепляясь за нитки, и ткань распахнулась, обнажая его грудь — тёплую, с тонкими шрамами, которые ты гладила ночами, молясь, чтобы он остался. Он стянул рубашку, бросив её к твоей футболке с тихим шорохом, и обнял тебя снова, прижимая так, что ваши тела соприкоснулись, как две половинки, нашедшие друг друга в холоде.
— Я чуть тебя не потерял, — шепнул он, зарываясь лицом в твою шею, и его дыхание было тёплым, мягким, касаясь кожи как лёгкий ветер, оставляя мурашки. — Хочу чувствовать, что ты моя, до самого сердца, до пожара внутри.
Ты провела ладонями по его спине, чувствуя, как напряжение уходит из его мышц под твоими пальцами, и он выдохнул, закрыв глаза, отдаваясь этому касанию. Его руки скользнули к твоим штанам, потянули их вниз — медленно, осторожно, с нежностью, от которой внутри всё сжалось, пока ткань не упала к твоим ногам, обнажая кожу, чуть дрожащую от прохлады. Ты шагнула из них, чувствуя холод паркета под босыми ступнями, но его ладони тут же легли на твои бёдра, согревая их мягким, почти невесомым прикосновением.
— Ложись, Т/иш, — шепнул он, и его голос был мягким, как свет луны, пробивающийся сквозь занавески, с едва уловимой дрожью, полной любви и усталости. Ты опустилась на кровать, пружины тихо скрипнули под твоим весом, и простыня — свежая, прохладная, с лёгким ароматом лаванды — обняла твою спину, как мягкое облако. Он стянул свои джинсы, бросив их в угол с лёгким шорохом, и лёг сверху, прижимаясь к тебе всем телом — тёплым, чуть дрожащим от сдерживаемой нежности, таким живым, что ты тихо всхлипнула, уткнувшись в его плечо.
Его кожа касалась твоей, оставляя тепло там, где он прижимался ближе, и он наклонился, коснувшись твоих губ — медленно, мягко, с такой нежностью, что ты почувствовала, как слёзы собираются в уголках глаз. Ты ответила, приоткрыв рот, и его язык скользнул внутрь, мягко, как дыхание, сплетаясь с твоим в тихом, тёплом танце, полном любви и боли. Его руки легли по обе стороны от тебя, пальцы прошлись по твоим плечам, спускаясь к талии лёгкими, почти невесомыми касаниями, обводя контуры твоего тела, будто запоминая их заново. Он отстранился, глядя на тебя с такой глубиной, что слёзы всё-таки скатились по щекам, оставляя солёный след.
— Ты мой дом, Т/иш, — шепнул он, голос дрожал от эмоций, и его глаза блестели в полумраке, отражая свет фонаря за окном. — Хочу чувствовать тебя всю, до самого сердца, до пожара внутри, пока не забуду ту ночь.
Ты обняла его за шею, притягивая ближе, чувствуя, как его волосы касаются твоих пальцев — мягкие, чуть влажные от пота, пахнущие им, твоим Богданом. Он вошёл в тебя осторожно, с тихим выдохом, полный такой любви, что железная рама кровати скрипнула мягко, подстраиваясь под ваш ритм, как живая часть вашего дома. Его движения были плавными, нежными, как будто он хотел раствориться в тебе, каждый толчок был как мягкое признание, как обещание, что вы пережили всё и остались вместе. Ты чувствовала его тепло, его дыхание, смешивающееся с твоим, тёплое, чуть прерывистое от сдерживаемой страсти, и он шептал твоё имя, голос растворялся в тишине комнаты, заглушаемой только шорохом дождя за окном:
— Т/иш... ты моё всё. Греешь меня до самого сердца, до пожара внутри.
Ты провела ладонями по его спине, чувствуя, как его тело дрожит от близости, как мышцы напрягаются и расслабляются под твоими пальцами, и поцеловала его — медленно, с такой любовью, что слёзы текли по щекам, смешиваясь с его дыханием. Кровать скрипела тихо, железные прутья чуть дрожали, вторя вашему ритму, и его руки скользили по твоему телу — по бокам, по бёдрам, обнимая их с мягкой заботой, оставляя тепло там, где касались пальцы. Он прижался лбом к твоему, глаза блестели в полумраке, и шепнул, голос сорвался от нежности:
— Чувствую тебя, Т/иш. Каждую твою частичку, до самого сердца, до пожара внутри. Ты моя жизнь.
Ты выгнулась навстречу, обнимая его крепче, чувствуя, как его тепло обволакивает тебя, как его сердце стучит в унисон с твоим, и он двигался — не торопясь, глубоко, каждый толчок был как клятва, как благодарность за то, что ты не отпустила его в ту ночь. Его губы нашли твою шею, оставляя лёгкие, тёплые поцелуи вдоль линии ключиц, и он задержался там, касаясь кожи мягко, будто впитывая тебя, пока ты не выдохнула, запустив пальцы в его волосы. Дождь за окном стучал сильнее, капли барабанили по стеклу, но здесь, под его теплом, был только ваш мир — тихий, нежный, живой.
Когда волна накрыла вас, она была мягкой, тёплой, как солнечный свет, пробивающийся сквозь занавески после долгой ночи, — не резкой, а глубокой, оставив дрожь в теле и слёзы в глазах. Он замер, прижимаясь к тебе, его дыхание ласкало твою шею, тёплое, чуть прерывистое, и он шепнул, голос слабый, полный любви:
— Ты мой пожар, Т/иш. Такой мягкий, такой мой. Я чуть тебя не потерял, а теперь ты здесь, со мной.
Ты обняла его крепче, чувствуя, как его тепло смешивается с твоим, как его грудь поднимается и опускается в ритме твоего дыхания, и шепнула, уткнувшись в его шею, где пульс бился под твоими губами:
— Ты тоже мой, Бодя. Мы живые. Вместе.
Он улыбнулся тихо, тепло, и его губы коснулись твоего лба, оставив мягкий, тёплый след, задержавшись там на секунду, будто запечатлевая этот момент. Потом он шепнул, голос мягкий, как шёпот ветра за окном:
— Вместе, Т/иш. Эта кровать знает, как я тебя люблю — до самого сердца, до пожара внутри. И как ты горячее всех Диан мира, что лезут в наш огонь.
Вы лежали, переплетённые, пока дыхание не выровнялось, а тепло ваших тел не смешалось с прохладой простынь. Кайли ткнулась носом в край кровати, улеглась рядом, её шерсть чуть колола кожу через простыню, а Пётр вздохнул во сне, перевернувшись на спину в углу комнаты. За окном ночь шептала ветром, дождь затихал, оставляя только редкие капли, стекающие по стеклу, и фонари отбрасывали мягкий свет через занавески, рисуя тени на железной раме кровати. Стрим был искрой, яркой и дерзкой, а эта ночь — вашим огнём, нежным, глубоким, с пикантными изюминками в его словах и мягкостью в каждом касании, выжженным в железе кровати и в вашей любви, что пережила тень и стала сильнее, чем когда-либо.