До самого сердца
Прошла неделя с той ночи под мостом, и Богдан ожил — не просто телом, а всей своей сутью, той самой, что ты чуть не потеряла в холодной тьме, пропахшей ржавым металлом и сырой рекой. Его шаги по квартире снова обрели лёгкость — звонкие, уверенные, отстукивающие ритм по старому деревянному полу, который поскрипывал под его весом, как будто радуясь возвращению хозяина. Ты ловила эти мгновения с жадностью, собирая осколки света после долгой тьмы, будто складывая мозаику из его улыбок, взглядов и случайных касаний. Он подшучивал над тобой, когда ты, задумавшись, сыпала соль вместо сахара в тесто для пирогов, стоя у плиты в облаке пара, пахнущего дрожжами и специями: "Т/иш, ты меня сладким супом теперь угостишь?" Его голос — низкий, с тёплой насмешкой — звенел в воздухе, перекрывая шипение масла на сковороде, и ты кидала в него полотенце, пропахшее чесноком и укропом, а он уворачивался с той мальчишеской ловкостью, что всегда в нём любила. Его смех — глубокий, чуть хриплый — отражался от стен кухни, отдавался в твоей груди эхом надежды, и ты не могла сдержать улыбки, глядя, как он вытирает руки о джинсы, оставляя на ткани белые следы муки.
Вечерами вы гуляли с собаками вдоль узкой тропинки за домом, где трава уже пожелтела от первых заморозков, а воздух был густым, влажным, с привкусом сырой земли и опавших листьев. Богдан шёл впереди, подставляя лицо ветру, который трепал его тёмные волосы, чуть длиннее, чем обычно, и ты замечала, как он глубоко вдыхает, словно смакуя каждый миг жизни. Кайли носилась кругами, её чёрная шерсть блестела в свете фонарей, пачкая его потёртые джинсы грязными следами, а Пётр, старый и ленивый, тыкался холодным носом в твою ладонь, пыхтя от удовольствия, пока ты гладила его за ухом.
Богдан остановился у турника во дворе — ржавого, вкопанного в землю ещё до вашего переезда. Он ухватился за перекладину, лениво подтянулся пару раз, с лёгким выдохом, от которого пар закружился в прохладном воздухе. Свет фонаря скользнул по его лицу, осветив лукавую улыбку, но в его движении мелькнула тень — тонкая, как шорох листвы, словно мимолётное эхо той ночи под мостом, когда он был так слаб. Она была почти неосязаемой, просто намёк, вплетённый в его привычную браваду.
— Скоро пресс как у качка будет, Т/иш, — сказал он с ухмылкой, голос звонкий, с насмешкой, но с лёгким оттенком чего-то ещё, как будто он невзначай вспомнил, как тогда чуть не потерял возможность вот так шутить с тобой. — Чтоб ты за меня цеплялась, а то ещё уведут такого героя.
Он подмигнул, но ты уловила тот крохотный намёк, как лёгкий холодок в тёплом вечере. Шагнув ближе, ты коснулась его запястья — тёплого, чуть напряжённого от турника, — и посмотрела в его глаза, улыбаясь с тёплым вызовом, чтобы эта тень улетела, как лист на ветру.
— Бодя, мне твои кубики ни к чему, — сказала ты, голос мягкий, но с лёгкой хрипотцой, полной желания. — Ты и без них так меня разжигаешь, что я еле стою рядом. Один твой взгляд, и я уже представляю, как ты меня прижимаешь... знаешь, где, — добавила ты, щёки вспыхнули, но ты не отвела глаз, позволяя словам повиснуть в воздухе.
Он спрыгнул с турника, приземлившись с хищной лёгкостью, и его глаза загорелись — яркие, живые, без единого следа той тени, которую твои слова смели, как пламя сжигает сухую траву. Он шагнул к тебе, поймал твою талию обеими руками, притянув так близко, что ты почувствовала жар его тела через ткань куртки. Его губы изогнулись в дерзкой, почти опасной улыбке, и он наклонился, шепнув низким, хриплым голосом, от которого мурашки побежали по коже:
— Т/иш, ты понятия не имеешь, как ты меня завела. Прижимать, говоришь? Да я прямо сейчас готов утащить тебя домой и показать, как ты меня греешь... до самого сердца, до пожара внутри. И поверь, там будет жарче, чем ты представляешь, — он подмигнул, но в его взгляде было столько огня, что тень прошлого не могла бы даже приблизиться.
Ты хмыкнула, чувствуя, как щёки пылают, и легонько толкнула его в грудь, но внутри всё трепетало от его слов, от этой уверенности, что пылала в нём, как костёр.
— Не зазнавайся, герой, — сказала ты, но голос предательски дрогнул, выдавая, как его ответ зажёг тебя. Он рассмеялся — низко, тепло, — и сжал твою руку, переплетая пальцы с твоими.
— Для тебя, Т/иш, я всегда буду гореть, — добавил он, уже мягче, но с тем же жаром в глазах. — Но турник всё равно не брошу. Чтоб ты млела.
Ты закатила глаза, фыркнув, но внутри всё пылало от любви — видеть, как он возвращается к тебе, как даже лёгкий намёк на прошлое сгорел в тепле ваших слов, было чудом, за которое ты держалась обеими руками.
В тот вечер вы сидели на кухне после ужина, окружённые уютным беспорядком: на столе стояла сковорода с остатками жареной картошки, приправленной чесноком и зеленью, ещё дымящейся, наполняющей воздух густым, пряным теплом, смешанным с тонкой ноткой мяты от твоего чая в старой керамической кружке с потрескавшейся глазурью. На столешнице лежали крошки муки от твоих пирогов, и ты водила пальцем по шершавому дереву, стирая их в задумчивости, пока мысли кружились вокруг него — вокруг того, как он выстоял, как ты чуть не потеряла его, как его дыхание в ту ночь было таким слабым, что ты считала каждый вдох. За окном темнело, стекло запотело от тепла плиты, и сквозь мутные разводы виднелись жёлтые пятна фонарей, дрожащие в вечернем тумане. Богдан допил свой чай, шмякнул кружку — старую, с отколотым краем, но такую родную, — и вдруг хлопнул ладонью по столу, отчего посуда звякнула, а ты вздрогнула, подняв глаза. Его взгляд — горящий, живой, с той искрой, что всегда цепляла тебя — встретился с твоим, и уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке.
— Т/иш, давай стрим замутим, — сказал он, откидываясь на стуле так, что спинка скрипнула под его весом. — Давно не выходили. Хочу их встряхнуть. И тебя показать — пусть видят, какая ты моя.
Ты прищурилась, поднося кружку к губам, чувствуя, как пар касается кожи, и в горле запершило от его слов:
— Ты точно готов? Не вырубишься перед камерой?
Он ухмыльнулся — мягко, но с намёком, и свет лампы, висящей над столом, упал на его скулы, подсветив их тёплым золотом, а в глазах зажглось что-то живое, почти дерзкое:
— Вырублюсь только на тебе, Т/иш. Ты же знаешь, как ты греешь меня, до пожара внутри. Давай, будет жарко. Как мы.
Его голос — хриплый, обволакивающий — пробежал по твоей коже, и ты кивнула, чувствуя, как тепло от его слов растекается по венам:
— Ладно, Бодя. Зажжём.
Через полчаса вы перебрались в зал, где старый диван с выцветшей обивкой приютился у стены, а на столе, заваленном проводами, пустыми кружками и обрывками стикеров, стоял его компьютер — потёртый, с облупившейся краской, но верный, как старый друг. Вы притащили лампы из спальни — одну с абажуром, отбрасывающим мягкие тени, другую с голой лампочкой, что светила ярко и чуть слепила, — расставив их так, чтобы свет падал уютно, обнимая его лицо и твои изгибы тёплыми линиями. Богдан подключил вебку, возясь с проводами, и бросил через плечо, не оборачиваясь:
— Т/иш, садись ближе. Хочу, чтоб они тебя видели. Ты сегодня... моя слабость.
Ты хмыкнула, но придвинулась, чувствуя тепло его плеча через тонкую ткань футболки. Кайли запрыгнула на диван за твоей спиной, её когти царапнули обивку, и она свернулась клубком, уткнувшись носом в хвост, а Пётр растянулся у ног, раскинув лапы по потёртому ковру, похрапывая так громко, что Богдан ткнул в него пальцем, ухмыльнувшись в камеру:
— Чат, вот наш третий ведущий. Уже греет эфир своим храпом.
Стрим начался легко, как дыхание после долгой тишины. Богдан включил свой шарм — шутил, подмигивал в камеру с той лёгкостью, что всегда завораживала тебя, рассказывал, как ты "чуть не отправила его на тот свет супом", пока ты кидала в него скомканные салфетки, а он ловил их одной рукой, не прерывая болтовни. Чат оживился: смайлы, вопросы, подколы сыпались потоком, мелькая на экране разноцветными строчками, и ты то краснела, то смеялась, чувствуя, как его голос возвращает тебя к тем дням, когда страх ещё не касался вас. За окном ветер шуршал листьями, стучал по стеклу мелкими каплями начинающегося дождя, но здесь, в этом маленьком мире из света ламп и его голоса, было тепло и безопасно. Но потом он сменил тон, и в его словах проступила глубина.
— Народ, — начал он, наклоняясь к камере так, что его лицо заняло весь кадр, глаза блестели в свете лампы, — Т/иш меня всю неделю выхаживала. Знаете, как она температуру мерила? Не градусником, скажу я вам... Она грела меня до самого сердца, до пожара внутри.
Ты пихнула его локтем, щеки вспыхнули, но он поймал твою руку, сжал её в своей ладони — тёплой, чуть шершавой от мозолей, — и посмотрел на тебя так, что сердце сжалось:
— А что? Лоб трогала, да, но ночью ты ко мне прижималась, всем телом. Холодная снаружи, а внутри... огонь. Ты меня спасала, Т/иш, пока я там лежал и думал, что всё.
Чат взорвался: сердечки, крики "Т/ИШ, РАССКАЖИ!", "БОДЯ, ТЫ ЕЁ СВЕТ!" сыпались как дождь за окном, а ты ткнула его в плечо, бормоча сквозь смех:
— Ты совсем стыд потерял?
Он наклонился к тебе, шепнув на ухо так тихо, что только ты услышала, и его дыхание обожгло кожу:
— Стыд — это не про нас, Т/иш. Ты грела меня до самого сердца, до пожара внутри. Была моим спасением. И сейчас будешь.
Ты отвернулась, а он уже болтал с чатом, но его рука осталась на твоей, сжимая её крепко, как будто ты была его якорем. Зрители требовали подробностей, и тут в чате всплыло имя — Диана. Его бывшая. Ты напряглась, увидев её сообщение, выскочившее жирным шрифтом среди потока: "Ой, Бодя, опять про жар заливаешь? Я тебя тоже грела, забыли, как я тебя под одеялом жгла? Или Т/иш теперь твоя грелка на замену?" Чат замер на секунду, а потом рванул: "УХ ТЫ, ДРАМА!", "ДИАНА ЖЖЁТ!", "БОДЯ, ОТВЕЧАЙ!".
Богдан прочитал, и его лицо на миг напряглось, но тут же искривилось в ядовитой ухмылке, от которой у тебя сердце сжалось. Ты привыкла к его мягкой защите, к тому, как он тихо отводил угрозы, но сейчас в нём горело что-то острое, почти яростное. Он наклонился к камере, глаза сузились в насмешливые щёлки, и заговорил, голос хриплый, пропитанный сарказмом, но с харизмой, которая притягивала:
— Диана, ты всё ещё тут трындишь, как ржавая банка на помойке? Грела меня, говоришь? Да ты была как тухлый фитиль — разок чиркнула и сдохла, оставив только холод и скуку. Пресная, как суп, который месяц гнил в подвале, и такая же бесполезная. А Т/иш? — он повернулся к тебе, его взгляд вспыхнул тёплым огнём, но с лёгкой тенью боли, как будто он вспомнил, через что прошёл. — Она — пожар, который меня с того света вытащил. Один её взгляд, и я снова живу, горю до самого сердца. Она — всё, что ты никогда не могла дать, Диана, ни в разговорах, ни в жизни, ни в чём.
Ты почувствовала, как его слова балансируют на грани, и страх сдавил грудь — не за себя, а за него, за то, что он может выложить слишком много, выставив вас обоих под удар. Ты сжала его руку так, что пальцы задрожали, и шепнула, голос ломался от тревоги:
— Бодя, хватит, не надо... не говори так, прошу.
Но он только взглянул на тебя, его глаза сверкнули смесью упрямства и нежности, и уголок его губ дрогнул в лёгкой улыбке, будто говоря "я справлюсь". Он снова повернулся к камере, не сбавляя напора, голос стал ещё язвительнее, но он держался, не переходя в слишком личное:
— Нет, Диана, я не заткнусь. Думала, я промолчу? Ты была как тень — ныла, тянула вниз, гасила всё, что во мне было. А Т/иш? Она — свет, который меня вернул. Ты пыталась быть чем-то, но всё, что ты оставила, — это пустота и тоска. Т/иш одним своим смехом делает больше, чем ты за всё время, пока я с тобой тух. Ты была ошибкой, холодной тенью, а Т/иш — моя жизнь, мой огонь. Я с ней живу, а с тобой просто доживал, пока не вырвался от твоего "тепла" к настоящему. И ещё: Т/иш даже в том, как она просто рядом, горячее тебя в тысячу раз — до самого сердца, до чёртова пламени. Ты была как зажигалка с ларька — щёлкнула и сдохла, а Т/иш — это буря, которая меня держит. — Он сделал паузу, выдохнул и посмотрел в камеру с лёгкой, но твёрдой улыбкой, обращаясь к чату: — Чат, я знаю, это сейчас улетит в сеть с подписью "Бодя — токсичный". И я пойму, если кто-то решит, что это перебор, и свалит — ваше дело. Но я сказал правду. Вы не знаете, что эта тварь творила, пока я с ней гнил. Т/иш — мой пожар, а Диана — мусор, который я выкинул. Так что, Диана, вали, грей свои фантазии в микроволновке, а я буду держать свою Т/иш и благодарить каждый день, что она не ты. Чат, кто тут огонь?
Он обхватил тебя за талию, притянув так близко, что ты почувствовала тепло его тела через футболку, и бросил в камеру взгляд, полный дерзкой, но искренней уверенности. Чат взлетел до небес, экран утонул в потоке сообщений: "БОДЯ, ТЫ ЦАРЬ!", "Т/ИШ — БОГИНЯ!", "ДИАНА, СВАЛИ, ПОКА!" Кто-то спамил сердечками, кто-то кидал мемы с горящими помойками и взрывающимися звёздами, но больше всего было слов поддержки: "БОДЯ, УВАЖУХА, ЧТО ПОКАЗАЛ ПРАВДУ!", "КРАСАВА, ЧТО ОТКРЫЛСЯ, МЫ С ТОБОЙ!", "ТЫ РЕАЛЬНЫЙ, БОДЯ, ГОВОРИ ЕЩЁ!". Зрители хвалили его за смелость, за то, что он не побоялся быть честным, и их слова были как волна тепла, которая накрыла вас, смывая тень Дианы и наполняя момент их верой в него. Диана попыталась огрызнуться, написав что-то вроде "Ну и вали со своей грелкой, пожалеешь, когда она потухнет", но её слова утонули в потоке: "Т/ИШ — ВСЁ!", "БОДЯ, ТЫ ЕЁ ЛЕГЕНДА!".