~...-Блогеры из квартир напротив-...~

Он появился на мосту позже — время растворилось в дожде, стало вязким, как грязь под ногами. Он вышел с противоположной стороны, где поле обрывалось у реки, высокая трава цеплялась за ноги, грязь чавкала под кроссовками, толстовка висела клочьями, рваная, мокрая, белокурые волосы прилипли ко лбу, закрывали глаза, капли стекали по лицу, оставляя грязные дорожки. Пальцы дрожали, он схватился за перила, ржавчина впилась в ладони, колола, как иглы, и тень шептала громче, чем река внизу, её голос был холодным, манящим: "Шагни, и всё кончится". Он не видел тебя — дождь застилал глаза, ветер гнал капли в лицо, и он смотрел вниз, в бурлящую темноту, где три года назад чуть не остался навсегда, где вода звала его, обещая тишину.

 Слёзы текли, грудь сотрясалась, он кусал губы до крови, тонкая красная полоска текла по подбородку, капала на грудь, смешиваясь с грязью, оставляя тёмные пятна на рваной толстовке. Он думал: "Я не могу больше, я устал, она победила", — но мысль о тебе, снова пробилась, как луч света в темноте — как ты обнимала, твои руки, тёплые, крепкие, твои слёзы на его щеке, твой шёпот: "Ты сильнее её". Тень дрогнула, её голос стал тише, и он прошептал, голос хриплый, сломанный: "Т/иш, я не хочу туда... но я не знаю, как вернуться". Он цеплялся за этот образ — тебя, собак, дома, запаха чая, — и тень слабела, но ноги всё ещё держали его у перил, дрожащие, готовые шагнуть.

Ты услышала что-то — не слова, а звук, слабый, заглушённый ветром, хриплый шёпот, пробившийся сквозь рёв реки. Обернулась, сердце заколотилось, отдавалось в висках, и в пелене дождя увидела фигуру на другом конце моста — тёмную, сгорбленную, мокрую. Тень? Призрак? Нет, это был он — мокрый, дрожащий, живой, но стоящий у перил, как тогда, три года назад. Вы разминулись в городе, шли разными путями — он через поле, через грязь и траву, ты через парк и улицы, — но сошлись здесь, на этом мосту, где река звала его, а ты звала сильнее, твой голос был громче её шёпота. Ты побежала к нему, ноги скользили по мокрому металлу, каблуки кроссовок стучали по ржавым пластинам, голос рвался из горла, полный слёз и надежды:
— Бодя!

Он вздрогнул, поднял голову, глаза встретили твои через дождь — тёмные, блестящие, с тенью, что ещё шевелилась в их глубине, но слабела, растворялась под твоим взглядом. Ты не дала ему заговорить, бросилась вперёд, схватила его за руку, пальцы впились в холодную, исцарапанную кожу, ногти вонзились в запястье, чувствуя его дрожь, его пульс — быстрый, рваный, но живой, и потянула от перил с такой силой, что сама чуть не упала. Он пошатнулся, но не сопротивлялся, ноги подкосились, и вы оба рухнули на мокрый металл, обнявшись, дрожащие, живые. Дождь лил сверху, капли стекали по вашим лицам, смешиваясь с грязью, слезами и кровью, его рука сжимала твою, холодная, липкая, пальцы впивались в кожу, как будто он боялся, что ты исчезнешь. Ты прижалась к нему, его мокрые волосы липли к твоей щеке, царапали кожу, дыхание вырывалось хрипами, горячим паром против твоей холодной щеки, пахло дождём и кровью. Река гудела внизу, её рёв смешивался с ветром, но тень отступала под твоим голосом, растворялась в шуме воды, и ты шептала, слёзы текли, голос дрожал:
— Бодя, ты здесь, ты со мной... я думала, потеряла тебя, но ты вернулся.

Он кивнул, слабо, его голова упала тебе на плечо, слёзы текли по его щекам, смешиваясь с твоими, и он выдохнул, голос хриплый, но живой:
— Т/иш... ты громче её. Ты всегда громче.

Вы поднялись, цепляясь друг за друга, его рука дрожала в твоей, холодная, липкая от грязи и крови, но живая, пальцы сжимали твои, как якорь. Дождь стихал, капли редели, и вы побрели домой, шаги гулко отдавались по мокрому асфальту, оставляя за собой цепочку следов в лужах.

За окном ночь затихала, дождь стих, лужи блестели под фонарями, но уже без красного и синего света. Вы возвращались домой медленно, шаги гулко отдавались по мокрому асфальту, оставляя за собой цепочку следов — твои ровные, его шаткие, прерывистые. Богдан еле шёл, его тело дрожало от усталости и холода, ноги подкашивались, каждый шаг был тяжёлым, как будто он тащил за собой невидимый груз. Он опирался на тебя, правая рука сжимала твоё плечо, пальцы впивались в ткань куртки, оставляя влажные следы, левая висела вдоль тела, исцарапанная, с запёкшейся кровью, что проступала через разодранный рукав толстовки. Его дыхание вырывалось хрипами, пар поднимался в холодном воздухе, белый, дрожащий, и ты чувствовала, как он весь напряжён, как будто боится упасть, боится снова потеряться. Ты поддерживала его, обхватив за талию, твоя рука лежала на его боку, ощущая холод мокрой ткани и слабое тепло его тела сквозь неё. Его белокурые волосы, ещё влажные, липли ко лбу, падали на глаза, капли стекали по виску, смешиваясь с грязью и кровью из разреза над бровью. Ты смотрела на него, и внутри всё сжималось — он был жив, рядом, но каждый его шаг напоминал, как близко он был к краю.

Улица перед новостройкой была тихой, только фонари отбрасывали длинные тени, дрожащие в лужах, да ветер шевелил голые ветки кустов вдоль дорожки. Вы дошли до подъезда, стеклянная дверь отразила вас — две фигуры, мокрые, сгорбленные, но вместе. Ты толкнула дверь, она скрипнула, впуская вас в тёплый, сухой воздух холла, пахнущий краской и новым линолеумом. Лифт ждал на первом этаже, его металлические двери блестели под светом ламп, и ты нажала кнопку, поддерживая Богдана, пока он прислонялся к стене, его плечо оставило влажный след на белой штукатурке. Двери открылись с тихим звоном, и вы зашли внутрь — маленькая кабина, стены из нержавейки, зеркало в углу, отражавшее вас: твои волосы, слипшиеся от дождя, его разбитое лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами. Он опёрся на поручень, пальцы сжали холодный металл, костяшки побелели, и ты заметила, как он морщится — свежие царапины на руках задевали края поручня, кровь проступала заново, тонкими каплями. Ты встала рядом, прижимаясь к нему, чтобы он не упал, и нажала кнопку их этажа — седьмого. Лифт дёрнулся, загудел, поднимаясь, и в тесной тишине ты слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое, но живое. Он повернул голову, посмотрел на тебя в зеркале, глаза тёмные, блестящие, и прошептал, голос слабый, но тёплый:
— Т/иш... я дошёл. С тобой.

Ты сжала его руку, чувствуя холод его кожи, и кивнула, слёзы кольнули глаза, но ты сдержала их:
— Дошёл, Бодя. Мы дома.

Двери лифта открылись, и вы вышли в коридор — длинный, с серым ковролином и белыми стенами, освещённый тусклыми лампами. Квартира была в конце, за углом, и вы дошли до двери, ты открыла замок дрожащими пальцами, ключ звякнул в тишине. Кайли и Пётр встретили вас у порога, лапы застучали по паркету, они ткнулись носами в ваши ноги, поскуливая от радости, их шерсть пахла домом, теплом. Ты скинула куртку, она шлёпнулась на пол, оставив лужу, Богдан стянул свою рваную толстовку, бросил её рядом, и вы переоделись в сухое — футболки и старые спортивки пахли стиральным порошком, тёплые, мягкие. Ты поставила чайник, он загудел, наполняя кухню паром, и вы сели на диван, молча, с кружками чая в руках, собаки дремали у ног, их тёплые бока прижимались к вашим коленям. Тишина была мягкой, живой, полной дыхания — вашего, их, дома. Пар от чая поднимался к потолку, кружка грела твои ладони, но ты не могла отвести взгляд от его рук — пальцы дрожали, исцарапанные, с запёкшейся кровью, и он морщился, когда горячая керамика касалась свежих ран. Ты подняла глаза выше — нижняя губа рассечена, кровь запеклась в уголке рта, тонкая красная корка растрескалась, когда он сжал челюсти; над левой бровью багровый разрез, из которого сочилась кровь, стекая по виску, смешиваясь с грязью и дождевой водой. Его белокурые волосы, ещё влажные, падали на лоб, сухая толстовка не скрывала следов этой ночи — царапины на шее, разодранные ногти, пятна крови, проступившие через ткань на запястьях. Ты смотрела на него, и внутри всё сжималось — не от вида ран, а от того, как близко он был к краю, как тень чуть не украла его у тебя.

Ты поставила кружку на стол, звук стукнул в тишине, и придвинулась ближе, голос дрогнул, вырываясь из горла, полного слёз, которые ты держала:
— Бодя, дай посмотрю. Руки, лицо... я не могу видеть тебя таким и ничего не делать.

Он вздрогнул, будто твои слова вытащили его из тёмной ямы, куда он падал в мыслях. Взгляд метнулся к тебе, потом к своим ладоням, он коснулся губы кончиком пальца, поморщился от боли и хрипло ответил:
— Т/иш, это ерунда. Заживёт само... не трогай, я не хочу, чтобы ты видела меня таким.

Его слова ударили, как холодный ветер, но ты покачала головой, вставая. Внутри всё кричало — он жив, он здесь, но каждый след этой ночи на его коже был как нож, напоминающий, что ты могла его потерять. Голос стал твёрже, хоть и дрожал от страха и любви:
— Нет, Бодя. Это не ерунда. Ты весь в крови, разбитый, и я не оставлю тебя так. Сиди, я сейчас.

Он открыл рот, хотел возразить, но ты не дала — шагнула к шкафу в коридоре, где хранилась аптечка. Кайли подняла голову, следя за тобой влажными глазами, Пётр лениво вильнул хвостом, но остался лежать, уткнувшись носом в лапы. Ты вернулась с белой коробкой, старой, с потёртыми углами, и села рядом, так близко, что чувствовала тепло его тела сквозь толстовку. Богдан смотрел на тебя, глаза тёмные, глубокие, полные усталости и чего-то ещё — вины, благодарности, страха, что ты отвернёшься, увидев его слабость. Но ты не могла отвернуться — он был твоим всем, и каждая рана на нём резала тебя глубже, чем он мог понять.

Ты открыла аптечку, вытащила перекись, вату, бинты, антисептик в тюбике, маленькие марлевые салфетки — всё звякало в твоих дрожащих руках, пока ты раскладывала это на столе, сдвинув кружки в сторону. Он протянул одну руку, неохотно, ладонь вверх, и ты замерла на миг, увидев, насколько всё плохо — кожа на костяшках содрана до мяса, длинные борозды от ногтей тянулись по запястью, как следы его борьбы с самим собой, ногти обломаны, вокруг них воспалённые края, грязь въелась в раны, будто ночь пыталась оставить на нём свой отпечаток. Ты взяла ватный диск, смочила его перекисью, и осторожно коснулась его руки. Он дёрнулся, воздух со свистом вырвался сквозь зубы, нижняя губа дрогнула, и свежая капля крови выступила из рассечения. Ты сжала его запястье мягко, но крепко, чувствуя, как его пульс бьётся под твоими пальцами — быстрый, живой, и шепнула:
— Терпи, Бодя. Я не дам тебе болеть.

Перекись зашипела, пузырясь на ранах, смывая грязь и кровь, и ты видела, как он стиснул челюсти, сдерживая стон, как его глаза блестят — не от боли, а от слёз, которые он не хотел выпускать. Ты работала молча, сосредоточенно, вытирая каждую царапину, убирая запёкшуюся корку, чувствуя, как твоё сердце сжимается с каждым его вздохом. Кровь текла заново, тонкими струйками, но ты быстро промокала её чистой ватой, шепча, будто заклинание:
— Ещё немного, сейчас станет легче. Я здесь, с тобой.

Он смотрел на тебя, не отрываясь, и в его взгляде было всё — страх, что он недостоин этой заботы, вина за то, что заставил тебя бежать за ним, и тепло, которое он не умел выразить. Ты закончила с перекисью, взяла антисептик, выдавила белую мазь на палец — резкий запах ударил в нос, но ты не замечала, втирая её в раны круговыми движениями, чувствуя, как его кожа теплеет под твоими пальцами, как жизнь возвращается в эти израненные руки. Он расслабился, плечи чуть опустились, но ты заметила, как кровь из брови стекает по виску, оставляя тёмный след на бледной коже, и сердце сжалось сильнее — он был так близко к тому, чтобы не вернуться.

Ты отложила бинт, взяла новую салфетку, смочила её перекисью и придвинулась ближе, голос стал мягче, но дрожал от слёз, которые ты больше не могла держать:
— Теперь лицо. Не шевелись, ладно? Я не хочу, чтобы ты остался с этими шрамами... не такими.

Он моргнул, кивнул слабо, и ты осторожно прижала салфетку к брови. Перекись зашипела, он зажмурился, скулы напряглись, но не отстранился. Ты убрала грязь и кровь, открывая глубокий разрез — рваный, с припухшими краями, багровый, как напоминание о его падении. Слёзы кольнули твои глаза, ты сглотнула, бормоча:
— Бодя, где ты так упал? Это же не просто царапина... ты мог...

Он открыл глаза, посмотрел на тебя через пелену усталости, и хрипло ответил, голос сломался на каждом слове:
— На стройке... спрыгнул с плиты, поскользнулся. Лицом в асфальт, в грязь. Не помню точно, Т/иш, всё как в тумане. Думал, что не встану.

Его слова резанули тебя, как нож, — ты видела его там, в темноте, падающего, разбитого, одинокого, и слёзы потекли по твоим щекам, горячие, смешиваясь с холодом его кожи. Ты промыла рану, вытерла кровь, выдавила каплю антисептика и аккуратно размазала, стараясь не давить, чувствуя, как он дрожит под твоими пальцами. Потом взяла маленькую марлевую салфетку, сложила её в квадрат и прижала к брови, закрепив кусочком пластыря из аптечки — не идеально, но это было всё, что ты могла сделать сейчас. Он морщился, дыхание вырывалось короткими рывками, и ты чувствовала, как твоя душа рвётся от любви и страха за него.

Затем ты перешла к губе. Кровь запеклась в уголке рта, рассечение было глубоким, кожа вокруг покраснела, и ты взяла чистую вату, смоченную водой, чтобы размочить корку. Он дёрнулся, когда ты коснулась раны, и пробормотал, голос дрожал от боли и стыда:
— Больно, Т/иш... не надо, я сам...

Ты замерла, посмотрела ему в глаза, и слёзы хлынули сильнее, но голос стал твёрдым, полным того, что ты не могла больше держать в себе:
— Нет, Бодя. Я не оставлю тебя одного, даже с этим. Ты мой, слышишь? Я не дам тебе болеть, не дам тебе прятаться. Потерпи, я быстро.

Ты осторожно стёрла кровь, открывая рваный край губы, и нанесла тонкий слой мази, стараясь не задеть зубы. Он сморщился, вкус антисептика попал на язык, и ты невольно улыбнулась сквозь слёзы, шепнув:
— Не кривись, это не яд. Я хочу, чтобы ты был целым.

Он хмыкнул, коротко, почти как смех, и это тепло пробилось сквозь его боль, сквозь твои слёзы, как луч света в темноте. Ты закончила с лицом, отложила вату, вытерла руки о штаны и взяла бинт для второй руки. Эта была хуже — ногти сорваны сильнее, кожа вокруг них покраснела, длинные царапины тянулись до локтя, будто он рвал себя, пытаясь выгнать тень. Ты повторила всё — перекись шипела, мазь пахла резко, бинт лёг плотно, — и каждый твой жест был полон того, что ты не могла сказать: "Я люблю тебя, я боюсь за тебя, я не отпущу тебя". Он не сопротивлялся, только смотрел, как ты работаешь, и вдруг сказал, голос хриплый, но живой:
— Ты всегда так... упрямая. Спасаешь меня, даже когда я не хочу. Руки, лицо... я не стою этого, Т/иш.

Ты замерла, бинт в руках дрогнул, и подняла глаза. Слёзы текли по твоим щекам, но ты сжала его руку, чувствуя тепло под повязкой, и ответила, голос сорвался от эмоций:
— Стоишь, Бодя. Ты стоишь всего — каждой ночи, каждого шага, каждой раны, которую я перебинтую. Я бежала за тобой, думала, что потеряла, но ты здесь, и я не отдам тебя никому — ни тени, ни реке, ни боли. Ты мой, и я твоя.

Он сжал твою руку поверх бинта, так сильно, что ты почувствовала его страх, его любовь, его облегчение. Его дыхание коснулось твоей щеки — тёплое, живое, и он выдохнул, слёзы блеснули в его глазах:
— Т/иш... я думал, что сломаюсь там, на мосту. Но ты... ты громче её, громче всего. Я хочу жить — с тобой.

Кайли вскочила, ткнулась носом в твою ногу, требуя внимания, и ты засмеялась, коротко, но искренне, слёзы всё ещё текли. Богдан потянулся, погладил её по голове одной рукой, и Пётр подполз ближе, подставляя уши. Ты придвинулась, положила голову ему на плечо, чувствуя, как его тепло прогоняет холод этой ночи. Он обнял тебя, осторожно, чтобы не задеть свежие повязки и пластырь на брови, и его пальцы нашли твои, переплетясь поверх бинта.

Ты подняла голову, посмотрела на него, и тихо спросила, голос дрожал от любви:
— Болит?

Он покачал головой, глаза блестели, голос стал мягче, полным того, что он наконец позволил себе чувствовать:
— Нет, Т/иш. Не болит. Ты рядом — и всё уходит. Только губа щиплет, но это... это ничего. Ты — всё.

Ты придвинулась, положила голову ему на плечо, чувствуя, как его тепло прогоняет холод этой ночи. Он обнял тебя, осторожно, чтобы не задеть свежие повязки и пластырь на брови, и его пальцы нашли твои, переплетясь поверх бинта, мягко, как будто боялся нарушить этот хрупкий момент.

Ты подняла голову, посмотрела на него, и тихо спросила, голос дрожал от любви:
— Бодя, как ты?

Он покачал головой, глаза потускнели, веки опустились, и он выдохнул, голос хриплый, слабый, почти угасающий:
— Плохо, Т/иш. Знобит, будто ледяной ветер внутри. Тело ломает, как после падения с высоты, а голова трещит — будто кто-то молотком бьёт по вискам. Не знаю, что со мной...

Его слова ударили тебя, сердце сжалось от нового страха. Ты посмотрела на разрез над бровью, на его бледное лицо, тёмные круги под глазами, и мысль мелькнула, острая, как нож: "Сотрясение? Он падал, бил головой об асфальт на той стройке... это не просто усталость". Ты сглотнула, стараясь не показать паники, и сжала его руку крепче, чувствуя, как его пальцы дрожат сильнее, чем раньше. Внутри всё кричало — он только что вернулся с края, а теперь это, но ты не могла дать ему заметить свой страх. Голос стал мягче, но твёрже, полон заботы:
— Бодя, давай выпьем ещё по кружке чая. Горячего, крепкого. Тебе нужно согреться, отогнать этот холод. И голову отпустит, может... Я сейчас заварю, сиди, не вставай.

Он кивнул слабо, попытался улыбнуться, но губы дрогнули, и он сморщился от боли, прижав ладонь к виску:
— Если поможет... Только не уходи далеко, Т/иш. Мне лучше, когда ты рядом.

Ты встала, сердце колотилось, но ты заставила себя улыбнуться, скрывая тревогу, что грызла изнутри: "А если это сотрясение? Нужно следить за ним, вдруг станет хуже". Кайли подняла голову, ткнулась носом в твою ногу, будто чувствуя твоё волнение, а Пётр лениво шевельнул хвостом. Ты шагнула к кухне, поставила чайник снова, его гудение наполнило комнату, и заварила чай — крепкий, с запахом трав, который всегда его успокаивал. Вернувшись с кружками, ты протянула ему одну, пар поднимался, тёплый, живой, и тихо сказала:
— Пей, Бодя. Медленно, чтобы тепло пошло внутрь. Я с тобой, никуда не денусь.

Он взял кружку, пальцы дрожали, но он поднёс её к губам, морщась от щипания раны, и выдохнул, пар коснулся его лица:
— Спасибо, Т/иш. Ты... ты всегда вытаскиваешь меня. Даже сейчас.

Ты села рядом, прижалась к нему, чувствуя, как его дрожь понемногу утихает, и подумала: "Я не отпущу его, даже если это сотрясение. Буду рядом, пока ему не станет лучше". Кайли улеглась у ваших ног, Пётр ткнулся носом в твою ладонь, и вы допили чай в тишине, пар поднимался к потолку, кружки грели ладони, а тепло дома обволакивало вас, как одеяло. Ночь за окном окончательно затихла, лужи блестели под фонарями, но уже без тени тревоги.

Ты поставила пустую кружку на стол, посмотрела на него — его глаза закрывались, голова клонилась к тебе, ресницы дрожали, будто он боролся со сном. Ты коснулась его щеки, нежно, кончиками пальцев, чувствуя холод его кожи и слабое тепло, что пробивалось сквозь усталость, и прошептала, голос мягкий, как пух:
— Бодя, пойдём спать, мой хороший. Тебе нужно лечь, согреться под одеялом. Я хочу, чтобы ты отдохнул рядом со мной.

Он поднял глаза, тёмные, глубокие, и улыбнулся слабо, уголки губ едва дрогнули, но в этом было столько нежности, что твоё сердце сжалось. Он кивнул, голос тихий, ласковый:
— Пойдём, Т/иш. Только с тобой... ты моё тепло.

Ты взяла его за руку, помогла подняться, его пальцы, забинтованные, но живые, сжали твои, и он пошёл за тобой, шаги медленные, мягкие, как будто он боялся спугнуть этот покой. Вы дошли до спальни — маленькой, уютной, с кроватью, укрытой мягким пледом в клетку, пахнущим вашим домом, вашими вечерами. Окно было приоткрыто, лёгкий сквозняк шевелил занавески, тонкие, почти прозрачные, пропуская слабый свет луны, что рисовал серебристые полосы на полу. Ты откинула одеяло, пуховое, тёплое, с запахом лаванды от недавней стирки, и он лёг, опустив голову на подушку с тихим вздохом облегчения. Ты скользнула рядом, натянув одеяло на вас обоих, и он тут же придвинулся к тебе, прижался всем телом, его грудь мягко касалась твоей спины, дыхание грело твою шею — тёплое, чуть неровное, но такое родное.

Его руки, ещё холодные, но уже отогревающиеся, обняли тебя, обвили твою талию, пальцы нашли твою ладонь под одеялом, переплелись с твоими, нежно, как лепестки, касающиеся друг друга. Он притянул тебя ближе, его лоб прижался к твоему затылку, белокурые волосы, мягкие и влажные, tickled твою кожу, и ты чувствовала, как он вдыхает твой запах — медленно, глубоко, будто черпает в нём силы. Его голос, едва слышный, дрожащий от усталости и любви, коснулся твоего уха:
— Т/иш... ты такая тёплая. С тобой всё уходит... тень растворяется, как дым. Я чувствую только тебя.

Ты повернулась к нему, лицом к лицу, так близко, что видела каждую ресницу, каждую тень на его бледной коже, освещённой лунным светом. Его глаза, тёмные, блестящие, смотрели на тебя с бесконечной нежностью, и ты прижалась к нему, обняла, положив руку на его грудь, чувствуя, как его сердце бьётся — медленно, спокойно, под твоей ладонью. Ты провела пальцами по его щеке, чуть касаясь пластыря на брови, и прошептала, голос дрожал от любви, мягкий, как шёпот ветра:
— Спи, мой Бодя. Я здесь, с тобой. Она ушла навсегда, а я останусь. Ты в моих руках, и я тебя не отпущу.

Он улыбнулся, едва заметно, но так тепло, что твоё сердце растаяло, и закрыл глаза, ресницы опустились, как занавес над этой ночью. Его дыхание стало глубже, ровнее, губы чуть приоткрылись, и он прижался к тебе ещё теснее, уткнувшись носом в твоё плечо, как ребёнок, ищущий укрытия. Ты чувствовала, как его тепло смешивается с твоим, как его дрожь утихает под твоими руками, как тень, что терзала его, растворяется в этом объятии, уходит, оставляя только вас. Кайли и Пётр тихо посапывали у кровати, их мягкие тени лежали на полу, и ты закрыла глаза, прижимаясь к нему, слушая его дыхание, чувствуя, как ночь отпускает вас в нежный, ласковый сон...