Ты знаешь, где это закончится
Богдан ушёл в ночь, хлопнув дверью, и звук ударил по комнате, как выстрел — резкий, гулкий, раскатистый, словно кто-то швырнул камень в стекло, оставив трещину в воздухе, что зависла, дрожащая, как натянутая струна. Дверь задребезжала в петлях, старый металл замка скрипнул, отдаваясь эхом от голых стен прихожей, и тишина ворвалась следом, тяжёлая, влажная, как сырой плащ, накрыла тебя с головой, сдавила грудь, будто кто-то затянул ремни вокруг рёбер. Ты осталась одна в комнате, где запах остывшего чая — мятного, с горчинкой — смешивался с духотой и сыростью, пробивавшейся из щелей старого окна. Дождь стучал по стеклу, редкий, но резкий, как будто кто-то бросал горсти мелких камней — их звон отскакивал от мутных стёкол, покрытых пылью и разводами, оставляя длинные, дрожащие дорожки, что стекали вниз, извиваясь, как тонкие вены. Сквозь них жёлтые пятна фонарей внизу размывались в лужах, дрожали, как утонувшие звёзды, окружённые тёмными ореолами, их свет был слабым, больным, отражался в воде, покрытой рябью и мусором — окурками, листьями, мелкими ветками. Ты сидела на диване, старом, с потёртой обивкой цвета выгоревшей травы, что пахла пылью, собачьей шерстью и чуть заметной плесенью из швов, кулаки сжаты так, что ногти впились в ладони — кожа под ними натянулась, побелела, а потом багровые полумесяцы проступили, горячие, пульсирующие, как маленькие раны. Слёзы текли по щекам, горячие, обжигающие, оставляли солёные дорожки, смешиваясь с влажной духотой комнаты, пропитанной запахом мокрой шерсти Кайли и Петра, что лежали у твоих ног.
Собаки поскуливали, их лапы стучали по деревянному полу, когти царапали паркет, оставляя тонкие белёсые следы, похожие на паутинки, их шерсть — густая, чуть влажная от духоты — липла к твоим джинсам, когда они тыкались холодными, мокрыми носами в твои колени, оставляя пятна влаги. Кайли дышала тяжело, её рёбра поднимались под светлой шерстью, а Пётр мотал головой, будто пытался стряхнуть тревогу, их глаза блестели в полумраке, отражая свет лампы с абажуром, покрытым пылью и трещинами. Но ты не могла пошевелиться — ноги будто окаменели, стали тяжёлыми, как бетонные плиты, приросли к дивану, пятки вдавливались в потёртый ковёр под ним, что пах старостью и пролитым когда-то кофе. Грудь сжимало, дыхание было мелким, прерывистым, воздух застревал в горле, и в голове эхом звучал его голос, хриплый, рваный, полный боли, что резал, как осколки: "Мне нужно одному, чтобы не разгромить всё". Слова крутились, бились о виски, как пойманные в ловушку птицы, их крылья колотили изнутри, острые, беспокойные, оставляли следы в твоих мыслях. Ты шептала в пустоту: "Вернись, Бодя... мы же победили её", — но голос тонул в шуме дождя, слабый, надломленный, растворялся в темноте за окном, и страх рос, холодный, липкий, как та тень, что утащила его за собой.
И вдруг ты почувствовала её — тень Богдана, ту самую, что жила в нём, что три года назад чуть не утащила его в реку, а теперь вырвалась наружу. Она проскользнула в тебя, как холодный ветер через щель в окне, тонкая, но цепкая, обвила твоё сердце, сжала его, как когти, оставила ощущение пустоты и тяжести одновременно. Это была не просто тревога — это была его тень, знакомая, как запах его толстовки, как звук его шагов по паркету, но теперь она была и в тебе, шептала в твоём сознании, холодным, влажным голосом, что пах рекой и ржавчиной: "Он уходит, и ты не остановишь его, ты тоже упадёшь". Ты вздрогнула, ладони сжались сильнее, ногти впились глубже, кровь проступила, горячая, липкая, капнула на джинсы, оставив тёмное пятнышко, и ты поняла — это не просто его борьба, это ваша общая война теперь, тень перекинулась на тебя, как болезнь, как проклятье, что связало вас ещё сильнее. Ты вспомнила его глаза утром — тёмные, глубокие, с искрами тепла, когда он смотрел на тебя поверх потёртой кружки с облупившейся эмалью, пар от чая поднимался к его лицу, белокурые волосы падали на лоб, а губы чуть дрогнули в улыбке. Но в уголках глаз пряталась эта тень — тонкая, как паутина, почти невидимая, но цепкая, ждущая своего часа. Теперь она была здесь, в комнате, в тебе, и ты чувствовала её дыхание на своей шее, холодное, как лёд, её голос смешивался с твоими мыслями: "Ты не спасёшь его, вы оба утонете". Ты сжала зубы, стиснула кулаки, борясь с ней, шепча себе: "Нет, мы сильнее, я не дам ей забрать нас", — но она не уходила, цеплялась, как мокрые листья к подошвам, и страх стал двойным — за него и за себя.
Ты смотрела на дверь, старую, с облупившейся краской цвета выгоревшего неба, её ручка блестела в свете лампы, холодная, металлическая, и думала: "Он ушёл, хлопнул ею, и я не остановила его". Кайли ткнулась носом в твою ладонь, её дыхание было тёплым, влажным, пахло травой и домом, Пётр прижался к твоей ноге, его шерсть колола кожу сквозь джинсы, их тепло было слабым якорем в этой пустоте, но даже оно не могло прогнать тень, что теперь жила в тебе, как эхо его боли. Ты чувствовала её тяжесть, её холод, её шёпот, и поняла — вы должны бороться вместе, или она утащит вас обоих в ту реку, в ту ночь, из которой вы однажды выбрались.
Он же, выбежав из подъезда, не знал, куда идёт — ноги несли сами, асфальт под кроссовками был скользким, мокрым, покрытым тонкой плёнкой грязи, что липла к подошвам, как смола. Лужи плескались под ногами с глухим чавканьем, вода просачивалась внутрь, холодила ступни, пропитывала носки — старые, с дырами на пятках, что ты обещала зашить, но он смеялся: "Зачем, Т/иш, я всё равно их порву". Теперь они были тяжёлыми, липкими, каждый шаг вязкий, как будто он шёл по болоту, а дождь бил в лицо, капли стекали по белокурым волосам, прилипая к вискам, к шее, текли за воротник толстовки — серой, выцветшей, с пятнами от кофе, что он пролил месяц назад. Ледяные струйки, острые, как иглы, впивались в кожу, оставляли ощущение тысяч мелких уколов, пробирали до дрожи, что сотрясала плечи. Толстовка промокла за минуты, стала тяжёлой, липкой, облепила грудь, тянула вниз, ткань пахла мокрой шерстью, асфальтом и чуть заметной пылью подъезда, но он не замечал — внутри всё кричало, заглушая холод: мост, река, перила, тот шёпот, что ожил с красным и синим светом в окне, мелькнувшим во время стрима. Это был не просто свет машин — это был призрак той ночи три года назад, когда он стоял на краю, а ты вытащила его, обнимая так крепко, что он чувствовал твои слёзы сквозь свою куртку. Теперь тень обвила его сердце, холодная, густая, как дым, тянула за собой, шептала о воде, о глубине, о том, как легко шагнуть, как просто всё закончить.
Он свернул в первый парк, ближний к дому, где вы гуляли с собаками в жару — тогда трава пахла солнцем и пылью, деревья шелестели зеленью, Кайли носилась по тропинкам, её светлая шерсть блестела на солнце, а Пётр лениво валялся в тени, ты смеялась, когда он путался в поводке, называла его "неуклюжим медведем". Теперь всё утопало в сырости, гниющие листья под ногами издавали сладковатый, тошнотворный запах, их скользкая масса липла к кроссовкам, ветки голых клёнов и лип торчали, как скелеты, их кора блестела под дождём, чёрная, мокрая, капли стекали по стволам, собирались в трещинах, падали с глухим стуком. Тропинки были узкими, скользкими, усыпаны листьями — жёлтыми, коричневыми, размокшими, что шуршали под ногами, фонари отбрасывали тусклые пятна света, дрожащие в лужах, как расплавленное золото, окружённое тьмой, их стекла были покрыты грязью, свет пробивался через трещины, мигая, как умирающие звёзды. Он споткнулся о корень старого дуба, что торчал из земли, как кривой, узловатый палец, обросший мхом, и рухнул на колени, джинсы промокли, грязь впиталась в ткань, ладони врезались в землю, холодную, липкую, пахнущую перегноем и дождём. Ногти зацепились за кору, сломались, оставляя рваные края, цеплялись за шершавую поверхность, что пахла землёй и мхом, пальцы дрожали, кровь проступила, тёмная, густая, смешивалась с грязью. Слёзы хлынули, горячие, солёные, текли по щекам, смешиваясь с дождём, оставляли тёплые дорожки на ледяной коже, грудь сжалась, будто стянутая ремнями, дыхание вырывалось хрипами, короткими, рваными, горло саднило от холода и крика, что он сдерживал. Он ударил кулаком по стволу — раз, другой, третий, пока кожа на костяшках не лопнула, боль резанула, как нож, кровь потекла, тёмная, густая, смываемая дождём, оставляла разводы на коре, что стекали вниз, как слёзы самой ночи, их запах — железный, резкий — смешивался с сыростью.
Тень не уходила, тянула дальше, как верёвка, обмотанная вокруг сердца, тугая, неумолимая, но вдруг — проблеск. Он вспомнил тебя, Т/иш, твой голос, как ты смеялась утром, разливая чай в потёртые кружки с облупившейся эмалью, как твои пальцы, тёплые, мягкие, касались его руки, когда Кайли ткнулась носом в ладонь, требуя ласки, её шерсть пахла травой и теплом дома. Это тепло пробилось сквозь холод, тень дрогнула, её шёпот стих, и он вдохнул глубже, воздух сырой, пахнущий землёй и листьями, но живой. Он замер, ладони в грязи, глаза смотрели в пустоту, и подумал: "Она ждёт меня дома... я не могу её оставить". Но тень вернулась, как удар ветра, сильнее, настойчивее, шептала о реке, о конце, и он поднялся, колени дрожали, грязь стекала с ладоней, капала на листья, и побежал через парк, не понимая, что часть этой тени осталась с тобой, Т/иш, перекинулась через вашу связь, как тёмная нить, связавшая вас в этой борьбе. Ветки хлестали по лицу, тонкие, мокрые, оставляли царапины, что жгли, как ожоги, их резкий укол пробивался сквозь оцепенение, ноги скользили на мокрой земле, кроссовки вязли в грязи, издавая чавкающий звук. Он вырвался на улицу, где машины проносились мимо, шины шипели по асфальту, выбрасывая фонтаны воды, что били в ноги, фары слепили, резали глаза белым светом, отражались в его зрачках, как осколки стекла. Он пошёл вдоль дороги, вдоль рядов серых панельных домов, их окна мигали жёлтым светом, редкие прохожие под зонтами мелькали тенями, без цели, лишь бы заглушить шёпот, что звенел в ушах, холодный, как лезвие, обещающий покой внизу, в воде.
Дождь усиливался, прохладный, пахнущий землёй и металлом, капли барабанили по плечам, голове, и он свернул к заброшенной стройке. Это был пустырь на краю города, окружённый низким забором из ржавой сетки, за которым громоздились бетонные плиты, торчащие из земли, как надгробия, поросшие мхом и сорняками, ржавые арматуры торчали из них, блестели под дождём, острые, угрожающие, как копья. Вдалеке виднелись остатки крана, его стрела гнулась под ветром, скрипела, как живое существо, а вокруг валялись куски кирпича, обломки досок, покрытые грязью и лужами, что отражали серое небо. Он забрался на одну из плит, шершавую, холодную, с трещинами, где скапливалась вода, сел, обхватив колени руками, и тень накрыла его, густая, как дым, сжимала грудь, душила. Пальцы впились в волосы, рвали их, он расцарапал руки ногтями, длинные борозды кровоточили, кровь смешивалась с водой, стекала по запястьям, капала на бетон, оставляя тёмные пятна, как следы его борьбы. Слёзы текли, он рыдал, голос срывался в хрип, глухой, животный, и он бил кулаками по плите, пока ладони не онемели, пока боль не заглушила шёпот, но тень держала его. И снова — проблеск: твоё лицо, как ты кричала на него в шутку, когда он пролил кофе на диван, как твои глаза блестели теплом, обещая, что всё будет хорошо. Он замер, дыхание выровнялось, сердце забилось медленнее, и он подумал: "Она бы не отпустила меня... она бы дралась за меня". Тень отступила, её голос стал тише, но тут же вернулась, как волна, толкнула его дальше, к реке, и он не знал, что ты тоже чувствуешь её, что она теперь ваша общая, и борьба только начинается.
Он спрыгнул с плиты, ноги подкосились, он упал, джинсы порвались на коленях, асфальт оцарапал кожу, оставив длинные ссадины, что тут же налились кровью, жгли, как раскалённый металл, но он поднялся, шатаясь, и побрёл через город, к окраине, к старому железному мосту над бурлящей рекой — не тому, что был три года назад, за городом, а другому, ближе, но такому же зовущему. Он шёл через поле, где высокая мокрая трава цеплялась за ноги, её стебли ломались под кроссовками, оставляя зелёные пятна, грязь чавкала под подошвами, ветер гнал запах земли и дождя в лицо. Дождь лил сильнее, толстовка разодралась на плече, ткань болталась, хлопала на ветру, волосы прилипли ко лбу, закрывая глаза, вода текла по шее, смешиваясь с потом и кровью от царапин. Тень то отпускала, то сжимала сильнее — каждый раз, когда он вспоминал тебя, Т/иш, её хватка слабела. Твой голос, как ты пела под нос, пока готовила ужин, как звала собак, смеясь, когда они путались под ногами, — эти образы пробивались сквозь мрак, как свет сквозь трещины, давали ему силы идти, но не домой, а к мосту, где тень обещала конец. Он думал: "Если я шагну, она не простит себе... но я не могу вернуться, я сломался", — и ноги несли его дальше, ведомые её шёпотом: "Ты знаешь, где это закончится".
Ты же не могла ждать. Тишина квартиры стала невыносимой, давила на виски, дождь стучал по стеклу, и ты видела в нём тот свет — красный, синий, слабый, дрожащий в лужах, отражённый от проезжающих машин, как эхо той ночи три года назад, когда он стоял у реки, а ты вытащила его. Ты вспомнила его взгляд утром — как он цеплялся за старые фото на полке, где вы были у реки, где он смеялся, но в глазах мелькала тень, и поняла: она вернулась. Решение ударило, как молния, острое, внезапное. Ты вскочила с дивана, сердце заколотилось, отдавалось в горле, схватила куртку с вешалки, ткань была холодной, влажной от твоих прошлых поисков, натянула кроссовки, шнурки путались в дрожащих пальцах, узлы выходили кривыми, но ты не замечала. Кайли и Пётр закрутились у ног, их шерсть тёрлась о твои джинсы, глаза блестели тревогой, они поскуливали, чувствуя твой страх, но ты покачала головой, голос дрогнул, сорвался:
— Оставайтесь, я найду его. Дома ждите.
Ты думала: "Он не ушёл далеко, он где-то рядом, я чувствую его", — но страх шептал другое: "Ты опоздаешь, как тогда, он уже там, у воды". Выбежала в подъезд, дверь хлопнула за тобой, гулко, как выстрел, ступени были скользкими от натёкшей воды, пахли сыростью и старой краской, ты спускалась бегом, чуть не упав, цепляясь за перила, холодный металл впивался в ладони. Улица встретила дождём в лицо, капли стекали по волосам, забивались за воротник, куртка промокла за секунды, липла к телу, тяжёлая, как мокрая шерсть, и ты побежала к парку — тому самому, что был ближе к дому, где вы гуляли с собаками. Ты не знала точно, где он, но интуиция кричала: он там, в знакомом месте, прячется от тени. Тропинки были узкими, скользкими, листья липли к кроссовкам, фонари мигали, бросая слабый свет, их жёлтые лучи дрожали в лужах, как слёзы. Ты дошла до старого дуба, его ствол возвышался, тёмный, мокрый, ветви гнулись под ветром, скрипели, как старые кости, остановилась, дыхание рвалось, и заметила следы — грязь размазана у корней, кора исцарапана, тёмные пятна крови блестели под дождём, ещё не до конца смытые, пахли железом и землёй. Сердце сжалось, ты провела пальцами по стволу, ощутив липкость, и прошептала, голос дрожал от ужаса и надежды:
— Бодя... ты был здесь. Он жив, он ещё борется.
Ты огляделась, крикнула его имя, но ветер унёс звук, заглушил его шорохом листьев и стуком капель, ответа не было. Он ушёл дальше, и ты поняла, куда — к мосту, к реке, к той тени, что чуть не забрала его три года назад. Ты бежала через парк, ноги скользили, ветки цеплялись за куртку, рвали ткань, оставляли тонкие царапины на руках, голос тонул в шуме дождя:
— Бодя, держись, я иду! — кричала ты, думая: "Я найду его, я всегда находила, он не уйдёт от меня".
Вы разминулись в эту ночь — он уходил от стройки, когда ты только выбежала из дома, его шаги гулко звучали по асфальту, пока ты ещё спускалась по лестнице, сердце колотилось в груди, как барабан. Ты искала его в парке, когда он уже брёл вдоль дороги, тень то отпускала его, когда он вспоминал твои руки, обнимающие его после той ночи три года назад, твои слёзы, твой шёпот: "Ты сильнее её", — то сжимала снова, заставляя идти к мосту. Ты вышла из парка, когда он уже ступил на тропу через поле, его кроссовки вязли в мокрой траве, а ты бежала по другой стороне города, через узкие улочки, где дома жались друг к другу, их стены были серыми, облупленными, окна светились редкими огоньками, к реке, думая, что он там, где был три года назад. Ваши пути пересекались в темноте, но не сходились — он шёл с окраины, через пустырь и поле, ты — из центра, через парк и улицы, оба к одному мосту, но разными дорогами, ведомые страхом, надеждой и любовью, что тянула вас друг к другу.
Ты добралась до моста первой — так тебе казалось. Железный каркас гудел под ветром, старый, ржавый, покрытый пятнами коррозии, его перила блестели в темноте, мокрые, холодные, пахли металлом и ржавчиной, река бурлила внизу, тёмная, живая, двадцати трёхметровая бездна дышала холодом, её пена белела в темноте, как оскал. Ты подошла с городской стороны, где тропа вела через заросли ежевики и мокрой травы, колючки цеплялись за джинсы, ноги скользили по грязи, дыхание сбивалось, пар вырывался изо рта, смешиваясь с дождём. Дождь размывал всё вокруг, капли стекали по лицу, щипали глаза, перила были скользкими, ржавчина впивалась в ладони, оставляя красноватые следы, и ты вцепилась в них, вглядываясь вниз. Вода кипела, чёрная, с белыми клочьями пены, волны бились о бетонные опоры моста, издавая глухой рёв, и в этом хаосе ты не увидела ничего — ни следа, ни тени, ни его. Сердце сжалось, мысль ударила, как нож: "Он уже здесь был. Он шагнул. Я опоздала". Ты крикнула, голос сорвался в хрип, надломленный, полный боли:
— Бодя!
Тишина, только шорох дождя и гул реки, как насмешка. Ты побежала вдоль перил, ладони скользили по ржавчине, оставляя красноватые пятна на коже, глаза щипало от слёз и воды, слёзы текли, горячие, смешиваясь с холодом дождя. Ты смотрела вниз, искала хоть что-то — клочок толстовки, отблеск белокурых волос, тень его фигуры в воде, но река молчала, её тёмная гладь скрывала всё, и страх сдавил горло, душил, как тень, что забрала его. Ты думала: "Я не успела, я потеряла его, он ушёл туда, где я не могу его достать", — и слёзы хлынули сильнее, грудь сотрясалась от рыданий, но ты не могла остановиться, бежала дальше, к середине моста, цепляясь за перила, как за последнюю надежду...
Ты шагнула ближе к краю, ноги скользили по мокрым доскам, сердце сжалось, как будто его стянули верёвкой — его не было, ни следа, ни тени, только пустота, что кричала громче слов. Ты посмотрела вниз, в воду, где тьма шевелилась, живая, жадная, и мысль ударила, холодная, острая, как нож: он шагнул. Он ушёл туда, в реку, как три года назад чуть не сделал, и ты опоздала, не успела, не удержала. Слёзы хлынули, горячие, обжигающие, смешиваясь с дождём, ты закричала, голос сорвался в хрип, эхо отразилось от перил, растворилось в шуме воды:
— Бодя! Нет, ты не мог... не сейчас, не после всего!
Ты упала на колени, джинсы промокли, холод асфальта пробился сквозь ткань, колени ныли, ладони вцепились в перила, ржавчина резала кожу, оставляя багровые полосы, ты смотрела в реку, пытаясь разглядеть хоть что-то — тень, движение, след, — но вода была пустой, тёмной, молчаливой, и страх сдавил горло, перекрыл дыхание. Ты шептала, голос дрожал, рвался, растворялся в ветре:
— Ты обещал... мы победили её, ты не мог уйти так.