Эхо в лужах
Утро ворвалось в спальню резким воем сирены, разорвавшим сон, как тонкое стекло. Богдан открыл глаза, сердце заколотилось, дыхание сбилось — мигалки. Звук ввинтился в голову, холодный и острый, вытаскивая из глубины памяти красный и синий свет, что пульсировал за веками той ночью три года назад. Рука метнулась к тебе, пальцы задрожали, но ты спала, тёплая, живая, под одеялом, и это удержало его от падения в панику. Он сел, белокурые волосы упали на лоб, липкий пот холодил спину, грудь сжалась, будто кто-то наступил на неё. Кайли и Пётр зашевелились на полу, уши насторожились, поскуливая от резкого звука, но тишина дома только усилила вой — сирена приближалась, и каждый её звук бил по нервам, как молоток.
Он встал, ноги подкосились, босые ступни коснулись холодного пола, и он чуть не упал — не от слабости, а от того, что внутри всё кричало: "Они нашли тебя. Они идут". Не разбудив тебя, он прошёл в кухню, Кайли ткнулась носом в его ногу, и он машинально погладил её, цепляясь за тепло шерсти. Включил кофеварку — руки тряслись, пальцы едва попали по кнопке, но он держался за этот ритуал, как за спасательный круг. Кофе закапал в кружку, запах горький, резкий, ударил в нос, но не прогнал тень — она сидела в груди, тяжёлая, липкая, шептала: "Ты знаешь, за кем они". Он взял кружку, обжигая пальцы, вышел на балкон, дверь скрипнула, утренний холод вцепился в кожу. Оперся о перила, пар поднимался от кофе, взгляд упал вниз — улица ещё спала, но сирена уже резала воздух, близко, слишком близко.
Ты проснулась от пустоты рядом, простыня остыла, пальцы сжались в кулак, костяшки заныли — старый рефлекс, когда страх или злость брали верх. Моргнула, услышала далёкий вой, и сердце ёкнуло, как тогда, когда ты била стены, думая, что осталась одна. Встала, футболка смялась на плече, босые ноги коснулись пола, холод пробрал до костей. Шагнула в коридор, запах кофе тянул к балкону, и ты увидела его — Богдан стоял там, в старой толстовке, с кружкой, смотрел вниз, плечи напряжены, будто он ждал удара. А потом они появились: скорая вывернула из-за угла, мигалки резали воздух красным и синим, остановилась у подъезда. Двери хлопнули, медики выскочили, голоса кричали про этаж, носилки загремели — хаос внизу, а он стоял, как каменный, и смотрел.
Ты вышла на балкон, пол обжёг ноги, но ты шагнула к нему, чувствуя, как воздух между вами дрожит от чего-то тяжёлого.
— Бодя? — позвала тихо, голос хриплый от сна, но в нём была тревога.
Он вздрогнул, кофе плеснулся на пальцы, оставив пятна, но он не заметил. Повернулся, глаза тёмные, глубокие, с тенью, что шевелилась, как живая, — она смотрела на тебя через него, старая, знакомая, но чужая. Выдохнул, пар вырвался, голос сломался, будто слова резали горло:
— Т/иш... мигалки. Я проснулся от них. Думал, это сон, но... они тут. — Он кивнул вниз, где скорая стояла, свет бил по стенам дома, отражался в его глазах, как призрак прошлого.
Ты встала рядом, холод пробирал, но ты смотрела на него, а не на улицу. Внизу кто-то крикнул: "Третий этаж!", шаги загрохотали в подъезде, но это было не про вас. А для него — про него, ты видела это в его напряжённых плечах, в том, как пальцы сжимали кружку, будто она могла его удержать.
— Бодя, — сказала ты, голос стал твёрже, но внутри всё дрожало, — почему ты так смотришь? Что с тобой?
Он сжал кружку сильнее, костяшки побелели, взгляд метнулся к перилам, потом к тебе. Вдохнул, грудь поднялась, будто он набирал воздуха перед прыжком в пропасть, и заговорил, пока внизу медики суетились, а сирена затихала:
— Я почти сделал это, Т/иш. Три года назад, не в квартире, не дома. На мосту, за городом, где река течёт под старым железным каркасом. Ночь, дождь лил, холодный, тяжёлый, бил по лицу, я стоял там один — бутылка пива в руке, допил, швырнул её вниз, в воду, и смотрел. Двадцать три метра до реки, тёмная, бурлящая, она шептала: "Иди ко мне". Думал — шаг, и всё. Видел, как падаю, как вода глушит звук, как мигалки приезжают потом, красный и синий свет режет темноту, голоса: "Самоубийство, не успели". Решил, что так лучше — что я ошибка, что никому не нужен, что стримы, жизнь — это маска, под которой пустота. Перелез через перила, пальцы сжали мокрый металл, ржавчина впивалась в кожу, ноги скользили, я качнулся вперёд, пьяный, шаткий, и... ветер ударил в лицо, резкий, с воем, как крик. Я замер, дыхание сбилось, и что-то внутри щёлкнуло — не страх, не надежда, просто мысль: "А если я ошибаюсь?". Я отступил, сполз на мокрый металл, сидел там, под дождём, пока пальцы не онемели, пока пиво не выветрилось. Но мигалки... я их ждал каждую ночь, Т/иш. В каждом сне, в каждом звуке за окном. А сегодня проснулся — и они внизу. — Он замолчал, руки дрожали, кофе остывал, пока внизу медики поднимали кого-то на носилки.
Ты замерла, его слова били, как тот дождь с моста, холодные, тяжёлые, но живые. Внизу хлопнула дверь скорой, голоса стихли, но ты видела его — того Богдана, что стоял над рекой, чьи ноги висели над двадцати трёхметровой бездной, чья душа цеплялась за случайный порыв ветра. Слёзы кольнули глаза, горло сжалось, но ты шагнула ближе, коснулась его руки — холодной, дрожащей, но настоящей.
— Бодя..., — голос сорвался, слёзы рвались наружу, но ты держалась, — ты был там? На мосту, над рекой... и молчал? Всё это время?
Он покачал головой, взгляд упал на кружку, пальцы сжали её так, что она скрипнула.
— Как сказать? — хрипло выдавил он, голос дрожал, как струна на пределе. — Что я чуть не шагнул с моста? Что стоял там, над водой, и хотел конца? Боялся, Т/иш. Ты ворвалась в мою жизнь, как свет, а я... я прятал эту тень, чтобы ты не увидела. Думал, если расскажу, ты решишь, что я слабый, что сломаюсь снова, что не справишься со мной. Услышал их сегодня — и всё вернулось: дождь, мост, холод в костях, тот ветер. — Он замолчал, поднял взгляд, глаза блестели, слёзы висели на ресницах, но он держал их.
Скорая загудела, отъезжая, свет погас, улица затихла, но его страх остался, висел в воздухе, густой, как туман. Ты сжала его руку, заставила повернуться, пальцы впились в его кожу, чтобы он почувствовал тебя. Глаза твои блестели, голос стал твёрдым, хоть и дрожал от слёз:
— Бодя, посмотри на меня. Ты здесь, со мной. Ты стоял на том мосту, над рекой, но не шагнул. Выбрал жить — три года назад и каждый день после. Это не слабость, это сила, слышишь? Мигалки уехали, но если тебе нужно убедиться — спустимся вниз вместе. Узнаем, что случилось. Я тоже ломалась — била стены до крови, орала в пустоту, думала, что останусь одна, что моя злость — это всё, что у меня есть. Но ты остался, и я останусь. Ты не ошибка, ты мой. Что ты чувствуешь сейчас?
Он повернулся, глаза встретили твои — тёмные, влажные, но в них пробился свет, слабый, дрожащий, как первый луч после дождя. Рука сжала твою, тепло пробилось сквозь холод, пальцы переплелись, будто он боялся отпустить.
— Чувствую... тебя, Т/иш, — голос его дрогнул, но стал живее. — Мигалки разбудили меня, мост всплыл в голове, как живой — холод, вода, перила. Но ты рядом, и я дышу. Хочу верить, что это не про меня, не про то. Хочу жить — с тобой, с собаками, с тем, что мы намечали ночью. Но мне нужно знать, что внизу не... не как я тогда. Пойдёшь со мной?
Ты придвинулась, сжала его руку так, что костяшки заныли сильнее, голос дрожал, но был непреклонным:
— Пойду, Бодя. Спустимся, убедимся. Мигалки уехали, и мы их не пустим обратно. Хочу, чтобы ты думал не о том мосту, а о том, как мы будем пить кофе, спорить, растить детей — всё, что ты мне обещал. Пойдём?
Он выдохнул, кивнул, придвинулся ближе, тепло его дыхания коснулось твоей щеки.
— Пойдём, Т/иш. Узнаем, и... потом обниму тебя. Зайдём внутрь, разбудим собак, включим стрим. Будем жить этот день — вместе. Хорошо?
Ты улыбнулась сквозь слёзы, глаза горели:
— Хорошо, Бодя. Спустимся, а потом — жить. Вместе.
Вы спустились по лестнице, шаги гулко отдавались в подъезде, бетон под ногами был холодным, но каждый звук возвращал его к тебе, к реальности. Богдан шёл впереди, его рука сжимала твою, пальцы ледяные, но хватка крепкая, как будто ты была его тросом, что держит над пропастью. Толстовка болталась на плечах, белокурые волосы падали на глаза, дыхание рвалось, будто он всё ещё слышал тот вой сирен, но теперь в нём была решимость — слабая, дрожащая, но живая. Ты держалась рядом, футболка смялась, костяшки ныли, но ты не отпускала его — это было якорем, твоим и его. Холод бетона сменился шершавостью асфальта, когда вы вышли на улицу.
Утренний воздух был сырым, пахло мокрой землёй и выхлопами, ветер тёр лицо холодными пальцами. Скорая уже уехала, мигалки растворились в сером свете, но у подъезда толпились люди — несколько соседей, женщина в халате, старик с тростью, парень в куртке, куривший в стороне. Их голоса гудели, перебивая друг друга, низкий гул смешивался с ветром, пока вы подходили ближе. Богдан замедлил шаг, взгляд метался по лицам, в груди сжалось — он искал ответ, боялся его, но знал, что должен услышать. Ты почувствовала, как его рука дрогнула, и сжала её сильнее, будто говоря: "Я здесь".
— Т/иш, — хрипло выдохнул он, голос дрожал, как лист на ветру, — я должен спросить. Нужно знать.
Ты кивнула, голос был тихим, но твёрдым, как камень:
— Спрашивай, Бодя. Я с тобой.
Он шагнул к женщине в халате — пожилой, с усталыми глазами и растрёпанными седыми волосами, что выбивались из-под платка. Она держала телефон, что-то бормоча под нос, пальцы теребили край халата, и подняла взгляд, когда Богдан кашлянул.
— Извините, — начал он, голос дрожал, но он проглотил страх, — что случилось? Скорая... кого забрали?
Женщина нахмурилась, посмотрела на него, потом на тебя, прищурилась, будто решала, стоит ли тратить слова, и махнула рукой в сторону подъезда.
— Да бабка с третьего, Нина Васильевна, — сказала она, голос скрипучий, но спокойный, с ноткой раздражения. — Ночью плохо стало, давление скакнуло, дочка её вызвала. Еле дождались, минут двадцать назад приехали, орала она, как резаная, весь подъезд перебудила. Забрали в больницу, говорят, жить будет, если успеют. А ты чего такой бледный, парень? Тоже сирены перепугался?
Богдан замер, дыхание вырвалось с коротким звуком — не то вздох, не то всхлип, резкий, как выстрел. Его плечи опустились, будто кто-то снял с них мешок камней, пальцы разжали кружку, и она чуть не упала, но он поймал её в последний момент. Ты видела, как тень в его глазах дрогнула, отступила, оставив после себя слабый след, как дым после костра. Он кивнул, медленно, будто проверял, что слова женщины — не мираж, не ложь, что он не спит.
— Давление... — повторил он тихо, голос дрожал, но в нём проступило облегчение, тонкое, как нить. — Не... не то. Не как я думал. — Он повернулся к тебе, глаза блестели, слёзы висели на ресницах, но это были слёзы не страха, а жизни. — Т/иш, это не про то. Не мост, не... не как я тогда. Просто старуха, давление. Они не за мной. — Он замолчал, сглотнул, грудь поднялась, будто он впервые вдохнул полной грудью за это утро.
Ты придвинулась ближе, сжала его руку обеими ладонями, костяшки заныли, но ты не чувствовала боли — только его, живого, настоящего. Глаза твои блестели, слёзы дрожали, но голос стал твёрже, хоть и рвался от эмоций:
— Бодя, видишь? Мигалки не за тобой. Не за тем, что было на мосту. Это просто жизнь — чья-то беда, но не твоя. Ты здесь, со мной, и это не случайность, слышишь? Ты выбрал жить, и я выбрала тебя. Поедем к мосту, если тебе нужно. Отпустим его вместе — навсегда. Что ты чувствуешь сейчас?
Он выдохнул, пар вырвался в холодный воздух, белое облачко растворилось в ветре, и кивнул, чуть сильнее, чем нужно, будто убеждал себя. Взгляд его скользнул по улице — пустой, серой, но уже не давящей, не страшной. Потом вернулся к тебе, свет в глазах стал ярче, пробился сквозь слёзы, как солнце сквозь тучи.
— Чувствую... тебя, Т/иш, — сказал он, голос дрожал, но в нём была жизнь, настоящая, тёплая. — Облегчение, что это не про то, что я боялся. Но мост... он всё ещё там, в голове. Тянет, как старая рана, которая ноет перед дождём. Я хочу поехать туда, встать на него и прогнать этот шёпот. Чтобы он замолчал, чтобы я больше не боялся ни мигалок, ни себя. Поехали? Сейчас?
Ты прижала его руку к своей груди, сердце колотилось под ладонью, голос стал мягче, но твёрдым, как клятва:
— Поехали, Бодя. К мосту, вместе. Прогоним этот шёпот — тот дождь, те перила, ту тень, что сидела в тебе. Ты прошёл через это и остался — для меня, для нас. Я не дам тебе вернуться туда, к краю, слышишь? Ты мой, и я твоя. Когда едем?
Он кивнул, взгляд стал решительным, острым, как лезвие, что режет путы. Уголки губ дрогнули в слабой улыбке, первой за это утро.
— Сейчас, Т/иш. Вернёмся домой, возьмём собак, ключи — и поедем. Хочу сделать это, пока утро, пока светло. А потом... обниму тебя там, у реки. И домой, к стриму, к жизни. Хорошо?
Ты улыбнулась, слёзы скатились по щекам, но глаза горели, как никогда:
— Хорошо, Бодя. Поедем, отпустим, и будем жить. Вместе.
Вы вернулись в квартиру, шаги гулко отдавались в подъезде, бетон под ногами был холодным, но каждый звук возвращал его к тебе, к реальности. Богдан шёл впереди, его рука сжимала твою, пальцы влажные от пота, но хватка крепкая, как будто ты была его тросом, что держит над пропастью. Толстовка болталась на плечах, белокурые волосы прилипли ко лбу, дыхание рвалось, но теперь в нём была решимость — слабая, дрожащая, но живая. Ты держалась рядом, футболка липла к телу, костяшки ныли, но ты не отпускала его — это было якорем, твоим и его. Холод подъезда сменился теплом квартиры, когда вы переступили порог.
Кайли и Пётр встретили вас тихим поскуливанием, лапы застучали по полу, хвосты заколотили о мебель — они чувствовали его напряжение, твою тревогу, но их тепло уже начало разгонять тяжесть этого утра. Богдан опустился на колени, провёл рукой по шерсти Кайли, потом Петра, пальцы дрожали, но движения были мягкими, успокаивающими — для них и для себя. Ты присела рядом, улыбнулась, глядя, как собаки тычутся носами в его ладони, и сказала тихо:
— Давай их покормим, Бодя. Пусть день начнётся с чего-то хорошего.
Он кивнул, поднялся, белокурые волосы упали на лоб, и пошёл к шкафу, где хранился собачий корм. Ты достала миски, звяк металла о кафель разрезал тишину, и скоро запах сухого корма наполнил кухню. Кайли и Пётр закружились у ног, нетерпеливо поскуливая, пока Богдан насыпал порции, а ты налила воды. Он смотрел на них, как они жадно ели, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке — впервые за утро в его глазах мелькнуло что-то похожее на покой.
— Они всегда такие голодные, — сказал он, голос ещё хриплый, но мягче, чем раньше. — Как будто мы их неделю не кормили.
Ты засмеялась, коротко, но искренне, и это тепло разлилось между вами, тонкой ниточкой связывая утро с чем-то живым. Пока собаки ели, ты потянула его за рукав толстовки к плите:
— Теперь мы. Завтрак, Бодя. Кофе уже был, но я хочу яичницу. С беконом. Ты жаришь, я режу?
Он кивнул, достал сковороду, движения были чуть неловкими, пальцы всё ещё дрожали, но он цеплялся за этот ритуал, как за спасательный круг. Ты вытащила бекон из холодильника, нож в руках двигался быстро, уверенно, пока полоски мяса падали на доску. Богдан разбил яйца, шипение масла заполнило кухню, запах бекона ударил в нос, горький кофе смешался с ним, и это было так просто, так обычно, что его плечи наконец расслабились. Он бросил взгляд на тебя, ты улыбнулась, подмигнув, и он тихо хмыкнул:
— Ты режешь, как профи. Может, тебе стрим кулинарный завести?
Ты фыркнула, толкнув его плечом:
— А ты жаришь, как будто в первый раз. Давай, шеф, не подведи.
Яичница с беконом получилась чуть подгоревшей, но вы ели её за столом, сидя напротив друг друга, вилки стучали о тарелки, собаки крутились под ногами, выпрашивая кусочки. Кофе остывал в кружках, пар поднимался, и вы молчали, но это молчание было тёплым, живым, полным невысказанного облегчения. Утро, что началось с воя сирен, теперь пахло беконом и домом.
После завтрака день потёк медленно. Богдан был тише обычного, взгляд иногда цеплялся за окно, где серое небо висело низко, но он держался — ради тебя, ради собак, ради того, чтобы не дать тени вернуться. Ты видела, как он вздрагивал от случайного звука машины за окном, но тут же брал себя в руки, сжимая твою ладонь. К обеду ты предложила записать летсплей, чтобы отвлечь его, и он согласился, хотя голос дрогнул:
— Давай, Т/иш. Чтобы день не молчал.
Он включил компьютер, экран засветился, пальцы забегали по клавишам, настраивая игру. Ты села рядом, подтянув стул, микрофон стоял между вами, провода тянулись по столу, как паутина. Игра была старой, с пиксельной графикой, которую он любил за ностальгию, а ты — за его восторженные рассказы. Камера включилась, красная точка мигнула, и он заговорил, голос ещё чуть дрожал, но становился живее с каждым словом:
—Кар кар! Замечательные и прекрасные! Я Богдан, и сегодня с нами Т/иш. Мы в старой доброй игре, где я буду умирать каждые пять минут, а она — ржать надо мной. Поехали!
Ты хихикнула, подыгрывая, пока он водил персонажа по экрану, и скоро его комментарии стали острее, смешнее, а твои подколы — громче. Вы смеялись, спорили, пару раз чуть не уронили микрофон, и запись вышла хаотичной, но настоящей. Кайли гавкнула из угла, Пётр ткнулся носом в твою ногу, и вы оставили это в видео — пусть зрители тоже почувствуют этот дом.
К вечеру пришло время стрима. Свет в комнате стал мягче, лампы горели тёплым жёлтым, экран светился, чат уже заполнялся приветствиями. Богдан надел наушники, ты устроилась рядом с кружкой чая, собаки дремали на диване. Он включил камеру, улыбнулся в объектив, и голос его стал увереннее, чем утром:
— Привет, ребята! Сегодня без смертей не обойдётся, но я постараюсь. Т/иш тут, чтобы следить, чтобы я не читерил. Погнали?
Стрим шёл гладко — он играл, шутил, отвечал на вопросы, ты кидала остроты из-за кадра, зрители смеялись в чате. Но в какой-то момент он замолчал на секунду, взгляд скользнул к окну — свет фар отразился в стекле, красный и синий мелькнули в лужах, и его рука дрогнула на мышке. Он быстро хмыкнул, отшутился, но ты заметила, как напряглись его плечи. Часы текли незаметно, напряжение утра растворялось в этом потоке слов, пикселей и тепла, но тень уже шевельнулась в нём, тихо, незаметно.
Когда стрим закончился, вы попрощались с чатом, экран погас, и тишина легла на комнату, густая, непривычная. За окном послышался шорох — летний дождь начался, прохладный, редкий для такой жары, капли стучали по стеклу, оставляя длинные дорожки. Богдан встал, потянулся, хрустнули суставы, и вдруг замер, глядя в окно. Ты заметила, как его плечи напряглись, как пальцы сжали край стола, и спросила тихо, ставя кружку:
— Бодя, что случилось? Ты весь день был в порядке, а теперь... что не так?
Он медленно повернулся, глаза тёмные, глубокие, в них шевельнулась тень — та самая, что ты видела утром, холодная, липкая, знакомая. Грудь поднялась, дыхание сбилось, и он заговорил, голос хриплый, низкий, будто слова рвались из глубины:
— Т/иш, я думал, что отпустил это. Утро, мигалки, всё. День был хорошим — собаки, ты, стрим. Но я посмотрел в окно, и... там, в дожде, свет мелькнул. Красный, синий, как тогда. Во время стрима я заметил его, думал, показалось, но теперь он там, в лужах, и всё вернулось. Мост, дождь, перила, этот чёртов шёпот в голове. Я думал, мы его прогнали, но он тут, во мне, и я не могу... не могу его выгнать.
Ты шагнула к нему, сердце сжалось, голос дрогнул, но остался твёрдым:
— Бодя, это просто свет. Может, машина, может, что угодно, дождь всё размывает. Ты здесь, со мной, мы прошли это. Почему ты опять туда падаешь?
Он сжал кулаки, костяшки побелели, глаза блестели, но не от слёз — от страха, от злости на себя. Голос сорвался, стал громче, резче, как крик, что рвался наружу:
— Потому что я не могу это контролировать, Т/иш! Я думал, что победил, что с тобой рядом я сильнее, но эта тень — она ждёт, она всегда ждёт! Утро разбудило её, свет на стриме кольнул, а теперь этот дождь... я слышу реку, чувствую холод, и мне кажется, что я всё ещё там, на краю! Я не хочу, чтобы ты это видела, не хочу, чтобы ты опять меня вытаскивала!
Ты подошла ближе, положила руку на его плечо, пальцы дрожали, но ты держалась, голос стал громче, полным боли и силы:
— Бодя, я с тобой, я не вытаскиваю, я рядом! Ты не на краю, ты дома, с собаками, со мной! Это не река, не мост, это просто дождь и свет за окном! Почему ты не даёшь мне помочь, почему опять закрываешься?
Он отшатнулся, выдернул плечо из-под твоей руки, глаза потемнели, тень в них стала гуще, голос задрожал, но был полон отчаяния:
— Потому что я не хочу тебя в это тянуть, Т/иш! Ты не должна жить с этим, с моей головой, с этим дерьмом, что лезет из меня! Я чувствую, как оно давит, как хочет вырваться, и если я останусь — я разнесу тут всё! Я не могу, мне надо уйти, хоть на час, чтобы это утихло, чтобы я не сломал то, что у нас есть!
Ты шагнула за ним, схватила за рукав, пальцы впились в ткань, слёзы рвались наружу, голос сорвался:
— Бодя, не уходи! Ты не сломаешь, мы сильнее этого! Это тень, она не настоящая, она в прошлом, а ты здесь! Не оставляй меня одну с этим, останься, пожалуйста!
Он выдернул руку, резко, грудь ходила ходуном, глаза блестели от слёз и страха, голос дрогнул, но он уже открыл дверь:
— Я не оставляю тебя, Т/иш. Мне нужно одному, чтобы не разгромить квартиру, чтобы не сорваться на тебя. Я вернусь, когда оно отпустит. Прости...