Шёпот будущего
Ночь укрыла дом тяжёлым, мягким покрывалом, железная кровать скрипнула, когда Богдан натянул одеяло до подбородка, его дыхание вплелось в тишину, что разлилась по спальне. Лампа у изголовья горела слабо, её свет дрожал на стенах, едва касаясь теней Кайли и Петра, дремавших на полу, их шерсть поднималась в такт сонному ритму. Ты скинула джинсы, футболка, пахнущая порошком и остатками дня, смялась, когда ты забралась под одеяло, холод простыней пробрал кожу, но тепло Богдана рядом уже жило в воздухе. Костяшки ныли, красные полоски на коже побледнели, но пульсировали, когда ты сжала подушку, устраиваясь ближе к нему. Внутри тебя ворочалось сомнение — страх, что твоя резкость всё сломает, что ты не удержишь тепло. Он повернулся, белокурые волосы упали на лоб, глаза поймали свет — тёмные, глубокие, с тенью, которая казалась живой, и голос его, хриплый, почти шёпот, прорвался сквозь ночь:
— Т/иш, не спишь?
Ты покачала головой, тепло его присутствия обволакивало, но внутри всё дрожало, и сказала тихо, голос ломался:
— Не сплю, Бодя. День вымотал, а теперь думаю. Про нас, про будущее. А ты? Что у тебя в голове? — Ты глянула на него, пальцы сжали простыню, костяшки заныли сильнее, отражая твой внутренний разлад.
Он кивнул, рука его нашла твою под одеялом, мозоли коснулись кожи, сжатие было мягким, но крепким:
— Я тоже думаю. Сегодня с И/п, собаки, стрим... а теперь мы тут, в темноте, и мысли лезут. Что ты видишь впереди, Т/иш? Что хочешь для нас? — Голос его дрогнул, глаза ждали, но в них мелькнула тень — его собственный конфликт, который он держал за зубами.
Ты вдохнула, запах его — одеколон, чуть пота, тепло дома — заполнил грудь, но внутри сжалось, и сказала, голос низкий, но живой:
— Хочу нас, Бодя. Этот дом, Кайли, Петра, стримы, чтобы чат гудел, чтобы мы росли — не просто выживали, а жили полной грудью. Ещё одну собаку через пару лет, чтобы Пётр не скучал, а Кайли учила её трюкам. И семью... не сейчас, но когда-нибудь — детей, голоса в комнатах, смех, который заглушит всё плохое. Хочу просыпаться и знать, что это наше — ты, я, жизнь, где тепло не гаснет. Представляю, как мы едем с палаткой к воде, ты учишь их рыбачить, а я сижу с книгой, ворчу, что ты их разбаловал, но внутри всё горит от счастья. Хочу этого с тобой, Бодя, чтобы каждый день был наш. А ты что видишь? Что хочешь? — Ты повернулась к нему, футболка смялась на плече, глаза искали его, тепло его руки держало твою, но костяшки ныли, отражая твою борьбу.
Он замер, дыхание сбилось, свет лампы поймал тень в его взгляде, и он выдохнул, голос стал глуше, слова рвались изнутри:
— Семья... Т/иш, я..., это тяжело выговорить. Раньше я боялся думать о будущем — не просто боялся, а задыхался от одной мысли. После Дианы, после тех пяти лет одиночества, мне казалось, что впереди только пустота. Помню, как сидел ночами — стрим выключен, чат молчит, квартира пустая, а я смотрел в стену и думал: это конец, дальше ничего. Помню, как однажды разбил кружку — просто швырнул её об пол, потому что не мог вынести тишину, а потом сидел и смотрел на осколки, думая, что это я сам, разбитый и бесполезный. Будто я заперт в тёмной комнате, где свет не включается, а стены сжимаются, и каждый звук — это эхо моей никчёмности. Я боялся мечтать, потому что всё, что я строил, рушилось — друзья уходили, стримы гасли, я терял себя. Помню, как однажды проснулся в три часа ночи, весь в поту, потому что мне приснилось, что я стою один посреди ничего, и никто не зовёт меня обратно. Думал, что не достоин будущего, что оно — как нож, который режет, если его тронуть. Я винил себя — за каждый провал, за каждый раз, когда не мог встать с дивана, за каждый взгляд в зеркало, где я видел только тень того, кем мог бы быть. — Он замолчал, сжал твою руку сильнее, пальцы дрожали, мозоли впились в кожу, и продолжил тише:
— А потом ты ворвалась — с твоими костяшками, с твоей злостью, с этим светом, которого я не ждал. И я начал дышать, Т/иш. Захотел смотреть вперёд, но... ты правда хочешь этого со мной? Я не верю, что ты видишь это со мной — с тем, кто разбивал кружки, кто просыпался в холодном поту, кто не мог встать. Я боюсь, что не справлюсь, что сломаю это снова, что ты ошибаешься, выбирая меня.
Ты замерла, его слова ударили, как холодный ветер, что сменился теплом, голос дрогнул, глаза блестели:
— Бодя..., я не знала, что ты так глубоко это носил. Тёмная комната, кружка, сны... я вижу тебя там, одного, и мне больно, что ты себя так грыз. Как ты не сломался под этим? Я... я тоже боялась, знаешь? После всей той злости, я думала, что останусь одна — что никто не выдержит меня, мою резкость, мои кулаки. Помню, как сидела одна, смотрела на пустой экран и думала — я слишком колючая, слишком острая, чтобы кто-то остался. Боялась, что будущее — это просто стримы, собаки, и пустота рядом, потому что я не умею держать людей, не умею быть мягкой, не умею не ломать. Думала, что всё, что я хочу — дом, семью, тепло — я не смогу удержать, что оно ускользнёт, а я останусь с кровью на костяшках и пустотой внутри. Боялась, что я не достойна этого, что моя злость выжжет всё, что я люблю. Но ты остался, Бодя, и я хочу этого с тобой — с тобой, слышишь? Ты не сломаешь, ты не ошибка, ты мой выбор. Осознанный. Хочу вперёд — с тобой, с собаками, с детьми. Хочу, чтобы у нас был дом, полный жизни — дети бегают, собаки лают, ты шутишь, а я ворчу, но внутри всё горит. Что ещё ты хочешь? Я тут, я слушаю. — Слёзы кольнули глаза, ты сглотнула, улыбка вышла слабой, но живой.
Он покачал головой, глаза потемнели, голос стал ниже, дрожал от неверия:
— Ты говоришь, что хочешь этого со мной, Т/иш, но... я не верю. Не могу поверить. Ты такая — сильная, яркая, как огонь, хоть я и знаю всю праву,— его рука скользнула выше, к твоим шрамам, нежно погладив их он продолжил: — А я... я тот, кто сидел среди осколков, кто просыпался от кошмаров, кто не мог заставить себя встать. Помню, как однажды просто лежал весь день, смотрел в потолок, и думал — зачем я вообще нужен? Кому я могу дать что-то хорошее? Я не вижу в себе того, что ты видишь. Ты заслуживаешь кого-то лучше — кого-то, кто не падал так низко, кто не боялся открыть глаза утром, кто не разбивал кружки от злости на себя. Я боюсь, что не дам тебе того, что ты хочешь, что моя слабость вернётся, что я подведу тебя, детей, всех. Как ты можешь выбирать меня после всего этого? — Он отвёл взгляд, пальцы сжали твою руку, но в них чувствовалась дрожь, будто он ждал, что ты отпустишь.
Ты сжала его руку сильнее, голос стал твёрже, слёзы блеснули, но глаза горели решимостью:
— Бодя, послушай меня. Ты не видишь себя так, как вижу я, и это твоя ошибка. Ты думаешь, что слабый, что падал, но я вижу того, кто вставал — каждый раз, даже когда не было сил. Ты разбивал кружки? А я ломала кулаки о стены, потому что не могла держать себя в руках. Ты просыпался от кошмаров? А я не спала ночами, потому что боялась, что останусь одна. Ты лежал и смотрел в потолок? А я сидела и думала, что не достойна тепла, что моя злость — это всё, что у меня есть. Но ты не просто выжил, Бодя, ты построил это — стримы, дом, нас. Ты настоящий — не идеальный, а живой, с этими шрамами, с этими глазами, с этой тенью, которую ты поборол. Я хочу этого с тобой, потому что ты выдержал меня, мою резкость, мою боль, когда другие уходили. Ты не слабость, ты сила — моя сила. Я не ошибаюсь, выбирая тебя, я знаю, что ты справишься, потому что ты уже справляешься — со мной, с собой, с каждым днём. Хочу семью с тобой, потому что ты — мой дом, мой свет, и я не отдам это никому другому. Верь мне, Бодя, я вижу это с тобой, и я не уйду. Что ты хочешь дальше? — Ты придвинулась ближе, тепло твоей руки стало его опорой, голос дрожал от эмоций, но был непреклонным.
Он выдохнул, будто воздух вырвался из сжатой груди, белокурые волосы качнулись, глаза блестели — тень отступила, уступив свету:
— Т/иш... ты правда видишь это со мной? Я... я не знаю, как поверить, но ты заставляешь меня хотеть этого. Ты вытащила меня из той комнаты, из тех осколков, и я хочу... хочу детей, дом, полный голосов. Хочу учить их Minecraft, пока ты кричишь, что я их разбаловал, хочу просыпаться от их шагов, от твоего голоса. Хочу поездку — мы, собаки, дети, у воды, где я жарю мясо, а ты смеёшься, что я пересолил. Хочу, чтобы ты сидела с дочкой, плела ей косички, а я строил бы шалаш с сыном во дворе. Хочу ссориться из-за мелочей, а потом мириться, потому что это наше. Хочу, чтобы у нас было больше, чем мы вдвоём — чтобы я видел, как они растут, как ты учишь их чему-то своему. Боюсь, что не справлюсь, что подведу, но если ты веришь... я хочу пытаться, с тобой. А ты что ещё видишь? — Голос его стал легче, он придвинулся, дыхание коснулось твоей щеки, в глазах зажёгся слабый свет.
Ты сжала его руку, голос дрожал, но был твёрдым:
— Я вижу это, Бодя. Ты с мясом, я смеюсь, дети бегают, собаки таскают куски. Хочу семью с тобой — наш мир. Представляю, как ты сидишь с малышом, весь в муке, пытаешься печь что-то, а я ору, что ты спалил кухню, но смеюсь, потому что это мы. Хочу, чтобы сын тянет тебя играть в футбол, а ты идёшь, хоть ворчишь. Хочу, чтобы дочка приносила мне рисунки, а я учила её читать. Хочу, чтобы этот дом жил — запах еды, детский смех, твои стримы, где они лезут в кадр. Хочу поездки — с палаткой, к воде, где ты учишь их плавать, а я сижу с кружкой чая и думаю, как мне повезло. Боюсь, что моя злость вырвется, что я не смогу быть мягкой, что оттолкну их, но с тобой я верю, что научусь. А через пять, десять лет — что ты видишь? — Дыхание сбилось, тепло боролось со страхом.
Он кивнул, голос стал мягче:
— Через десять лет... я вижу нас, Т/иш. Дом с комнатой для стримов, где я сижу с сыном, показываю ему Minecraft, а он спорит. Дочка рисует на кухне, приносит мне листок, а я вешаю его на стену, пока ты ворчишь. Собаки — Кайли, Пётр, ещё одна, спит у камина. Хочу, чтобы мы сидели вечером, дети спят, а мы пьём чай и спорим, кто громче кричит. Хочу поездки — с палаткой, у реки, где я учу их ловить рыбу, а ты читаешь им перед сном. Боюсь, что не буду достаточно сильным, но если ты веришь... я хочу это с тобой. А ты? — Он придвинулся ближе, тепло его тела стало твоим.
Ты выдохнула, слёзы скатились, голос стал глубже:
— Через десять лет... я вижу нас, Бодя. Дом с камином — дети, собаки, жизнь. Сын спорит с тобой про игры, дочка приносит мне рисунок, и я учу её печь пирог, а ты ешь и морщишься. Хочу поездки — с палаткой, к воде, где ты учишь их разводить костёр, а я думаю, как мне повезло. Боюсь, что не смогу быть матерью, что моя резкость выжжет их тепло, но с тобой я хочу пытаться. А через двадцать лет? — Слёзы текли, голос дрожал.
Он обнял тебя, голос хрипел:
— Двадцать лет... я вижу нас старых, Т/иш. Дети выросли, приезжают с внуками, мы у камина. Сын спорит про игры, дочка смеётся, что я не умею готовить. Собаки носятся, а мы пьём чай, и ты ворчишь, что я забыл сахар. Хочу, чтобы мы знали — мы сделали это. Боюсь, что не дам им всего, но с тобой я верю. А ты? — Дыхание его коснулось твоей кожи.
Ты прижалась к нему, слёзы упали на его плечо:
— Двадцать лет... я вижу нас, Бодя. Внуки бегают, мы спорим — ты шутишь, я ворчу, но улыбаюсь. Хочу держать твою руку и знать, что мы построили это. Боюсь, что моя злость оттолкнёт их, но с тобой я верю, что смогу. А дальше? — Слёзы смешались с теплом.
Он обнял крепче:
— Дальше... мы на крыльце, собака спит у ног, ты ворчишь, что я пролил чай. Хочу, чтобы ты была рядом до конца, и знал, что ты — моя жизнь. А ты? — Глаза блестели.
Ты выдохнула, улыбнулась:
— На крыльце, с тобой, с собакой. Хочу быть с тобой до конца, знать, что мы сделали больше, чем мечтали. Ты — моё всё, всегда. — Ты коснулась губами его лба, слёзы смешались с теплом.
Он обнял крепче:
— Ты моё всё, Т/иш. Спим, завтра начнём — с тобой, с будущим. — Лампа погасла, тепло горело — ваше, глубокое, с дыханием собак и вашими руками, что держали мечты, страхи, жизнь, ставшую вашей навсегда...