~...-Блогеры из квартир напротив-...~

Ты проснулась утром, свет за окном был серым, тусклым, пробивающимся сквозь тонкие занавески, которые слегка дрожали от слабого сквозняка, тянущегося из приоткрытого окна. За стеклом ещё висела сырость — остатки ночного дождя, капли лениво стекали по карнизу, падая с редким, глухим звуком, как будто природа сама не могла проснуться. Квартира была тихой, только слабое посапывание Кайли и Петра, свернувшихся клубками у кровати на старом коврике с вытертым узором, нарушало эту тишину. Богдан спал рядом, его тело было тёплым, но неподвижным, как будто он ушёл в сон так глубоко, что стал частью этой утренней мглы. Его дыхание было ровным, почти беззвучным, грудь поднималась и опускалась медленно, рука лежала на твоей талии, пальцы расслабленно сжимали ткань твоей старой футболки с выцветшим рисунком — какой-то логотип группы, который ты уже не могла разобрать. Белокурые волосы, ещё влажные от вчерашнего дождя, спутались и прилипли к подушке, закрывая половину лица, а другая половина — бледная, с тёмными кругами под глазами — казалась высеченной из мрамора в этом мягком свете. Пластырь на брови чуть отклеился с одного края, открывая багровый разрез, который уже не кровоточил, но выглядел болезненно, с припухшими краями, покрытыми тонкой коркой. Губа, припухшая и с тонкой коркой на рассечении, дрожала едва заметно с каждым выдохом. Он выглядел измученным, но спокойным, и ты решила не трогать его, дать ему этот покой, которого он так долго был лишён после вчерашней ночи.

Ты лежала ещё минуту, прислушиваясь к его дыханию, чувствуя тепло его тела под пуховым одеялом, пахнущим лавандой от недавней стирки. Вчерашние образы — мост, его дрожащие руки, тень в его глазах, его хриплый шёпот о том, как река звала его — мелькали перед тобой, но ты отогнала их, решив, что сон сейчас важнее всего. Осторожно высвободившись из-под его руки, ты встала, босые ноги коснулись холодного паркета, и пошла на кухню. Кайли тут же подняла голову, её уши шевельнулись, глаза блестели в полумраке, Пётр лениво приоткрыл один глаз, но оба встали и потопали за тобой, их когти тихо цокали по полу, оставляя за собой слабый ритм, как метроном в пустой комнате. Ты включила чайник, его низкое гудение наполнило пространство, достала сковородку с потёртой ручкой, разбила пару яиц, поджарила кусок вчерашнего хлеба, чуть зачерствевшего, но всё ещё мягкого внутри. Запах еды — тёплый, простой, с ноткой подгоревшего масла — поплыл по квартире, смешиваясь с ароматом заваренного чая, в который ты добавила ложку мёда из банки, стоявшей на подоконнике рядом с горшком засохшего базилика. Ты поставила тарелку на стол, налила чай в старую керамическую кружку с отколотым краем, но есть не стала — аппетит пропал, мысли крутились вокруг него. Вернувшись в спальню, ты заглянула к нему — он всё ещё спал, не шевелясь, только чуть повернул голову, уткнувшись лицом в подушку, как будто прячась от света, что пробивался сквозь занавески. Его дыхание оставалось глубоким, и ты решила, что это хорошо, что он отдыхает после вчера. Тревога ещё не проснулась в тебе полностью, но где-то внутри шевельнулось лёгкое беспокойство — он спит слишком крепко, слишком тихо, как будто его тело выключилось.

Утро тянулось медленно, как густой сироп, стекающий по стенке банки. Ты взяла поводки с крючка у двери, пристегнула их к ошейникам Кайли и Петра — красный для неё, потёртый синий для него — и вышла на улицу. Воздух был свежим, влажным, пах травой и мокрым асфальтом, с лёгким привкусом бензина от проезжающих машин. Лужи блестели под ногами, отражая серое небо с редкими разрывами облаков, через которые пробивались слабые лучи солнца, бледные и холодные. Кайли носилась по траве в парке, разбрызгивая капли, её шерсть намокла, и она встряхивалась, обдавая тебя мелкими брызгами, которые оседали на твоих джинсах. Пётр вышагивал рядом, иногда останавливаясь, чтобы понюхать кусты вдоль дорожки или лениво ткнуться носом в твою ладонь, оставляя влажный след. Ты шла привычным маршрутом — через аллею с голыми деревьями, их ветки торчали, как скелеты, мимо детской площадки, где качели скрипели на ветру, а горка блестела от влаги, и обратно к дому, обходя лужи, чтобы не промочить кроссовки. Гулять было приятно, холод бодрил, но мысли всё равно возвращались к нему. Вчерашняя ночь стояла перед глазами — его рваная толстовка, грязь на лице, его шёпот о тени, что звала его шагнуть, его падение в поле, где грязь чавкала под ногами. Ты вспоминала, как он говорил про стройку, про асфальт, в который ударился лицом, и лёгкий холодок пробежал по спине, оседая где-то под рёбрами. "А если это сотрясение?" — мелькнула мысль, но ты отмахнулась от неё, решив, что он просто вымотался, что сон — это его способ восстановиться. Вернувшись домой, ты сняла куртку, повесила её на вешалку, стряхнула капли с волос собак, вытерла их лапы старым полотенцем с вышитыми ромашками, и снова заглянула в спальню — он спал, теперь свернувшись под одеялом, как будто прячась от мира. Часы на стене — старые, с облупившейся краской на циферблате — показывали одиннадцать, и тревога начала расти, тонкой нитью стягивая грудь. "Слишком долго", — подумала ты, но решила дать ему ещё времени, убедив себя, что это нормально после такой ночи.

День шёл своим чередом, но ты чувствовала себя как в тумане, где каждый шаг был тяжёлым, вязким. Вернулась на кухню, достала кастрюлю с облупившейся эмалью, сварила суп — куриный, с морковкой, картошкой и щепоткой соли, простой, но питательный. Пока он варился, ты чистила овощи, резала их мелкими кубиками, и нож в твоих руках двигался механически, оставляя на доске неровные кусочки — твои пальцы дрожали, хоть ты и не замечала этого. Запах бульона наполнил кухню, тёплый, уютный, с лёгкой ноткой куриного жира, но ты не могла избавиться от ощущения, что что-то не так. Поставила кастрюлю остывать на плите, вымыла руки, вытерла их о полотенце, висящее на ручке шкафа, и пошла к ноутбуку. Села за стол, надела наушники с потёртым проводом, открыла программу для монтажа. Летсплей, который ты записала пару дней назад, лежал в черновиках — весёлый, шумный, с твоими шутками и смехом над неудачными моментами в игре, где ты то и дело умирала от глупых ошибок. Ты обрезала лишние куски, подтянула звук, добавила титры с яркими шрифтами — жёлтыми, с чёрной обводкой, — но сосредоточиться было сложно. Руки работали на автомате, а взгляд то и дело скользил к двери спальни, приоткрытой на ладонь. Ты встала, подошла, заглянула внутрь — он спал, дыхание было чуть тяжелее, но всё ещё ровное, одеяло натянуто до подбородка, как щит. Половина второго. Тревога стала гуще, как туман, который медленно заполняет комнату, оседая на коже холодной испариной. Ты вернулась к ноутбуку, закончила видео, загрузила его на канал, но радости от этого не было — обычно ты проверяла статистику, ждала первых комментариев, но сегодня всё было пустым. Всё, что ты могла думать, это как долго он спит, как тихо лежит, как будто его тело отказывается возвращаться к жизни.

К трём часам ты уже не могла сидеть спокойно. Пошла на кухню, разогрела суп, поставила чайник, но еда казалась лишней — желудок сжимался от беспокойства, горло перехватывало, как будто кто-то сдавил его невидимой рукой. Ты снова зашла к нему, присела на край кровати, прислушалась. Его дыхание было глубоким, но теперь в нём слышался лёгкий хрип, как будто что-то давило на грудь, и ты заметила, как его брови чуть нахмурились во сне — слабая тень боли. Ты коснулась его щеки — кожа была тёплой, но не горячей, и ты решила, что это нормально, что он просто вымотался. Но внутри голос шептал: "Что-то не так". Ты достала телефон, разблокировала его дрожащими пальцами, набрала номер скорой, прижимая трубку к уху так сильно, что пластик впился в кожу. Гудки тянулись бесконечно, каждый — как удар по нервам, и когда наконец ответили, твой голос вырвался неровный, полный тревоги:

— Алло, здравствуйте, мне нужна помощь... Это... мой парень, он вчера упал, ударился головой, сильно, на стройке, я не знаю, как точно, он был весь в грязи, весь разбитый... И он спит, спит весь день, с утра, не просыпается, я не могу его разбудить! Это нормально? Скажите, это нормально или нет? Я боюсь, вдруг это сотрясение, вдруг что-то серьёзное, он вчера был... он чуть не... — твой голос сорвался, ты сглотнула, пытаясь взять себя в руки, но слова лились сами, быстрые, спутанные. — Он дышит, но как-то тяжело, и я не знаю, что делать, пожалуйста, скажите, что мне делать!

Голос на том конце был деловым, сухим, с лёгким шорохом, как будто женщина перебирала бумаги:

— Успокойтесь, пожалуйста. Давайте по порядку. Он упал вчера, ударился головой, правильно? Сейчас он спит, не просыпается. Температура есть? Рвота была?

— Нет, температуры нет... или я не знаю, я трогала лоб, он тёплый, но не горячий, я не мерила ещё... Рвоты не было, он просто спит, но так долго, уже три часа дня, а он даже не шевелится почти! — ты почти кричала, голос дрожал, и ты прикусила губу, чтобы не расплакаться. — Это может быть сотрясение? Он вчера был не в себе, я думала, он просто устал, но вдруг это что-то хуже?

— Скорее всего, переутомление, — голос оставался спокойным, почти монотонным, и это бесило тебя, потому что твоё сердце колотилось, как барабан. — Если он дышит нормально, нет рвоты, не терял сознание сразу после падения, то это может быть просто истощение. Но следите за ним. Если появится температура, рвота, он станет вялым или не сможет говорить — звоните снова, сразу. Пока дайте ему отдыхать, попробуйте разбудить через пару часов, дайте воды.

— А если он не проснётся? — ты перебила, голос задрожал сильнее, пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели. — Я боюсь, вдруг он... вдруг это не просто усталость, вдруг он не очнётся, я не знаю, что делать, если он не проснётся!
— Не паникуйте, — голос стал чуть твёрже, но всё ещё без эмоций. — Если он не проснётся через пару часов или станет хуже, вызывайте нас снова. Пока наблюдайте. Всё понятно?

— Да... да, понятно, — выдохнула ты, но внутри ничего не стало легче, слова "переутомление" звучали как пустая оболочка, не способная вместить твой страх. — Спасибо...
— До свидания, — линия оборвалась, и ты осталась стоять с телефоном в руке, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Ты положила трубку на стол, но её слова не успокоили — они звучали слишком просто, слишком поверхностно для того, что ты видела вчера, для его дрожи, его слов о тени, его падения в грязь. Ты вернулась в гостиную, села на диван, включила телевизор — какой-то сериал шёл фоном, герои спорили о чём-то, но ты не слышала слов, только смотрела, как мелькают кадры, а мысли крутились вокруг него. Руки теребили край подушки, ногти впивались в ткань, оставляя мелкие зацепки.

Часы тикали, время тянулось мучительно медленно, каждый щелчок стрелки отдавался в висках. Ты встала, убрала посуду с утра, протёрла стол влажной тряпкой, покормила собак — Кайли жадно набросилась на миску, её хвост вилял, как метроном, Пётр ел степенно, поглядывая на тебя влажными глазами. Ты открыла окно в кухне, впуская свежий воздух, и посмотрела на улицу — серый день переходил в сумерки, фонари зажглись, их свет дрожал в лужах, машины шуршали по мокрому асфальту, оставляя за собой шлейфы брызг. Пять часов. Ты снова пошла к нему, прислонилась к косяку, глядя на его неподвижную фигуру. Он лежал на боку, одеяло сползло, открывая плечо, бинты на руках белели в полумраке, как пятна снега. Дыхание было тяжёлым, с лёгким свистом, и тревога, что копилась весь день, вдруг вырвалась наружу, как вода из треснувшей плотины. "Это не переутомление", — подумала ты, и сердце заколотилось быстрее, отдаваясь в горле.

К шести вечера ты уже не могла ждать. Включила свет в спальне, мягкий, от старой лампы с абажуром в мелкий цветочек, и подошла к нему. Его лицо было бледнее, чем утром, пот проступил на лбу, волосы прилипли к вискам, влажные и тёмные от влаги, как после дождя. Ты присела рядом, коснулась его лба — он пылал, горячий, как угли, кожа сухая, липкая, жар обжигал твои пальцы, и ты чуть не отдёрнула руку. Паника хлынула в грудь, горло сжалось, и ты потрясла его за плечо, голос сорвался, полный страха:

— Бодя, просыпайся! Бодя, слышишь меня? Открой глаза, пожалуйста!

Он застонал, слабо, веки дрогнули, и он открыл глаза — мутные, блестящие от жара, зрачки сужены, взгляд потерянный, как будто он смотрел сквозь тебя. Ты вскочила, побежала в ванную, схватила полотенце с крючка, смочила его холодной водой из-под крана, вернулась и приложила к его лбу, чувствуя, как жар проникает сквозь ткань, как будто его тело горело изнутри. Достала термометр из ящика прикроватного столика, сунула ему под мышку, держа его руку, пока цифры не остановились — 40.4. Они ударили, как молоток, дыхание перехватило, в глазах защипало. Ты бросилась к аптечке в коридоре, вытряхнула парацетамол на ладонь, чуть не рассыпав таблетки по полу, налила воды в стакан из графина на кухне, вернулась к нему. Поддерживая его голову, ты заставила его выпить таблетку, потом воду, маленькими глотками, пока он морщился, хрипя от боли в горле. Его руки дрожали, пальцы цеплялись за твою ладонь, горячие, липкие, и он выдохнул, голос слабый, сломанный:

— Т/иш... что со мной? Жарко... всё болит...

— Ты заболел, Бодя, — шепнула ты, убирая влажные волосы с его лица, стараясь не показать, как тебя трясёт от страха. — Лежи, я с тобой. Сейчас станет легче, я сбиваю температуру, держись, мой хороший.

Он кивнул слабо, глаза закрылись, голова упала на подушку, и ты осталась рядом, меняя полотенце каждые несколько минут, следя за каждым его вздохом. Тревога, что росла весь день, теперь была огромной, давящей, как камень на груди. Ты вспоминала его падение, его слова про стройку, и мысль о сотрясении смешалась с новой — а если это не просто простуда? Через полчаса жар спал до 38, его взгляд прояснился, но слабость приковала его к кровати, и ты решила, что пора его накормить, дать ему сил. За окном ночь опускалась на город, фонари отбрасывали длинные тени, и ты помогла ему сесть, подложив под спину подушку, чувствуя, как его тело дрожит под твоими руками.

Ты лежала неподвижно рядом, боясь нарушить его хрупкий покой, и слушала звуки вечера — далёкий шум машин за окном, редкие капли, стекающие с карниза, тихое посапывание Кайли и Петра, свернувшихся клубками у кровати. Твоя рука медленно скользнула к его груди, пальцы легли поверх его сердца, чувствуя его ритм — слабый, но устойчивый, как маяк, что привёл его обратно к тебе. Вчерашний страх всё ещё сидел внутри, холодным комком под рёбрами, смешанный с новой тревогой — болезнью, что накрыла его так внезапно, и неизвестностью, что ещё могло скрываться за этим жаром. Но тепло его кожи, его дыхания, прогоняло этот холод, растворяло его, как вечерний свет растапливает тени.

Он шевельнулся, тихо вздохнул, и его рука сжала твою чуть сильнее, будто даже в полудрёме он искал тебя, цеплялся за твоё присутствие. Ты улыбнулась, мягко, и провела пальцами по его волосам, убирая их с лица — они были влажными от пота, чуть спутанными, пахли болезнью и домом. Его веки дрогнули, ресницы затрепетали, и он медленно открыл глаза — тёмные, глубокие, ещё затуманенные жаром, но уже без той тени, что цеплялась за него вчера. Он моргнул, взгляд сфокусировался на тебе, и уголки губ едва заметно приподнялись в слабой, тёплой улыбке.

— Т/иш... — голос был хриплым, слабым, но живым, и это слово, произнесённое так нежно, растопило что-то внутри тебя. — Ты тут...

— Тут, Бодя, — шепнула ты, прижимаясь ближе, чувствуя, как его тепло, хоть и лихорадочное, обволакивает тебя. — Как голова?

Он помолчал, будто прислушиваясь к себе, и медленно кивнул, морщась, когда движение потревожило рану на брови.

— Лучше... — выдохнул он. — Голова гудит, но не так, как вчера. Жарко... и знобит. Ты рядом, и всё легче.

Ты сжала его руку, чувствуя, как его пальцы, горячие и чуть дрожащие, переплетаются с твоими. Тревога билась внутри — жар, знобит, долгий сон... это не просто переутомление, это болезнь, а может, и что-то хуже. Нужно следить за ним, не отпускать из виду. Но ты не дала страху вырваться наружу, только улыбнулась мягче и сказала:

— Хорошо, мой хороший. Давай полежим ещё немного, а потом я принесу тебе суп. Тебе нужно поесть, согреться изнутри. Я никуда не уйду.

Он кивнул, закрыл глаза на миг, будто наслаждаясь твоими словами, и придвинулся ближе, уткнувшись лбом в твоё плечо. Его дыхание коснулось твоей шеи — горячее, чуть неровное, но такое родное, и он прошептал, голос мягкий, как вечерний сумрак:

— С тобой... я дома, Т/иш. Всё остальное уходит.

Вы лежали так ещё какое-то время, в тишине, нарушаемой только тихим дыханием собак и редкими звуками засыпающего города за окном. Его тепло смешивалось с твоим, одеяло укрывало вас, как кокон, и ты чувствовала, как его тело расслабляется, как напряжение болезни уходит из него, растворяется в вечернем покое. Кайли подняла голову, потянулась, зевнула, обнажив розовый язык, и лениво ткнулась носом в край кровати, требуя внимания. Пётр шевельнулся, перевернулся на спину, лапы задрались вверх, и ты невольно хмыкнула — их простая, тёплая жизнь рядом с вами была как якорь, держащий вас обоих в этом мире.

Ты осторожно высвободилась из его объятий, чувствуя, как его рука неохотно отпускает тебя, и встала с кровати. Он открыл глаза, посмотрел на тебя, и в его взгляде мелькнула тень тревоги — слабая, но заметная.

— Куда ты? — голос дрогнул, и ты тут же повернулась, сжав его ладонь.

— Никуда, Бодя. На кухню, суп разогреть и чай заварить. Ты голодный, я знаю. Лежи, я быстро.

Он кивнул, расслабился, и его голова снова упала на подушку, глаза закрылись, но уголки губ дрогнули в улыбке.

— Только быстро, Т/иш... Мне без тебя холодно.

Ты вышла на кухню, слыша, как Кайли и Пётр топают за тобой, их когти тихо цокали по паркету. Чайник загудел, наполняя воздух знакомым звуком, ты разогрела суп — тот самый, с курицей, что варила днём, и заварила чай — крепкий, с ложкой мёда, чтобы прогнать жар из его тела. Запах еды поплыл по квартире, мягкий, уютный, и ты вернулась с подносом — миска супа, кружка чая, кусок хлеба. Он приподнялся, опираясь на локоть, волосы торчали в разные стороны, делая его похожим на мальчишку, несмотря на бледность и лихорадочный блеск в глазах.

— Пахнет... — голос его был слабым, но в нём сквозило что-то живое, почти радостное. — Ты волшебница, Т/иш.

Ты улыбнулась, ставя поднос на прикроватный столик, и сказала:

— Ешь, волшебник. Осторожно, горячо. Я с тобой.

Он взял ложку дрожащими пальцами, поднёс суп к губам, морщась, когда тепло коснулось раны, но с каждым глотком его, и ты сидела рядом, сжимая свою кружку, глядя, как он ест — медленно, но с благодарностью. Кайли ткнулась носом в твою ногу, Пётр улёгся у кровати, и ты чувствовала, как страх внутри тебя тает, уступая место тихой, глубокой любви. Он был здесь, ел, дышал, смотрел на тебя — и это было всё, что тебе нужно.

— Как голова? — спросила ты, когда он отложил ложку, вытирая руки о край толстовки.

— Гудит ещё... — он потёр висок, поморщился. — Но суп помогает. Жарко, но уже не так знобит. Ты права, Т/иш, тепло внутри — это важно.

Ты кивнула, внутри снова кольнула тревога — жар, головная боль... болезнь, а может, и сотрясение. Но ты улыбнулась, скрывая беспокойство, и сказала:

— Тогда отдыхай, Бодя. Ночь впереди, только кровать, чай и мы с собаками. Я позабочусь о тебе.

Он посмотрел на тебя, долго, внимательно, и вдруг протянул руку, сжал твою ладонь, чувствуя тепло твоей кожи. Его пальцы были горячими, но живыми, и он прошептал, голос дрожал от эмоций:

— Т/иш... я не знаю, как ты это делаешь. Я был там, на мосту, думал, что всё... а ты вернула меня. И сейчас... Ты моё всё.

Слёзы кольнули твои глаза, но ты сжала его руку в ответ, ощущая, как его пульс бьётся под твоими пальцами — живой, настоящий.

— А ты моё, Бодя, нам никто не нужен кроме нас самих... — шепнула ты, голос сорвался. — Я не отдам тебя никому. Никогда.

Он улыбнулся, слабо, но искренне, и вы сидели так, держась за руки, пока чай остывал, а вечер за окном становился глуше, заливая комнату мягким светом фонарей. Кайли ткнулась носом в твою ногу, Пётр зевнул, и вы оба засмеялись — тихо, но тепло, как будто этот смех был первым шагом к ночи, где болезнь отступит, а впереди будет только ваш дом, ваш покой, ваша любовь...