Жар от агрессии в родном тепле
Утро вползло в дом с серым светом, что лился сквозь щели в занавесках, смешиваясь с запахом остывшего кофе и сыростью, что осела на стёклах после ночного дождя. Богдан спал, растянувшись на железной кровати, его грудь поднималась ровно под выцветшей футболкой, а тёмные волосы падали на лоб, скрывая тени усталости после стрима. Ты сидела на кухне, теребя край его кофты, что цеплялась за пальцы — чёрная, мягкая, пропитанная его запахом: одеколон, стружка, тепло. В голове крутился завтрак: яйца, хлеб, сыр, бекон — чтобы шипение сковороды и запах разбудили его с лёгкой улыбкой, а не с пустотой, что он таскал годами. Кайли, твоя овчарка, полгода ей, дремала у твоих ног, её чёрно-рыжая шерсть касалась кед, мокрый нос уткнулся в шнурки. Пётр, хаски Богдана, чуть старше года, свернулся у батареи, серебристая шерсть блестела в полумраке, лапы дёргались во сне, поскуливая, будто гнал ветер. Ты встала тихо, чтобы не потревожить ни его, ни собак, накинула джинсовку — старую, с потёртыми рукавами и пятном от краски на локте — и схватила сумку, потрёпанную, с порванной молнией. Магазин в двух кварталах ждал, пустой и сонный, как это утро.
Улица ударила холодом в лицо, ветер рвал капюшон, сдирая его с головы, а лужи под ногами блестели, отражая низкое небо, тяжёлое, как свинец. Ты шагала быстро, кеды хлюпали по мокрому асфальту, оставляя грязные брызги на джинсах, дыхание вырывалось паром, смешиваясь с запахом сырости и бензина от редких машин. Магазин маячил впереди, вывеска "Продукты 24/7" мигала тускло, буквы дрожали, как уставшие веки, когда она выскочила из переулка, как тень, что падает с крыши без звука. Диана. Её каблуки били по тротуару, как выстрелы из ржавого пистолета, пальто — чёрное, с острым воротником, застёгнутое до подбородка — делало её похожей на ястреба, что вцепился когтями в добычу. Она замерла, заметив тебя, и её взгляд — острый, как битое стекло, — вонзился в тебя, скользнув от кед, заляпанных грязью, до сумки, что болталась в твоей руке.
— Ты, сука! — рявкнула она, голос хриплый, пропитанный ядом, что резал утренний воздух, как ржавая пила. — Т/и, да? Та мразь, что спит на моём месте и таскает ему жратву? — Она рванула ближе, каблуки вгрызались в асфальт, оставляя царапины, ветер швырнул её запах в твоё лицо — сигареты, дешёвый кофе, злость, что воняла, как палёная резина.
Ты встала, как вкопанная, пальцы сжали сумку так, что ногти впились в ладонь, и проревела, выплёвывая жар, что рвался из груди:
— Твоём месте? Ты оставила ему пустую турку и клетку, тварь! А я иду за яйцами, чтобы он проснулся живым, а не с твоим поганым дерьмом в башке! — Голос хрипел, срывался на крик, горло горело, и ты шагнула к ней, чувствуя, как асфальт дрожит под ногами, а ветер хлещет по щекам.
Её лицо перекосило, губы скривились в усмешке, но глаза полыхали, как угли в костре.
— Живым? Да ты мелкая шлюха, которая думает, что спасла его! Я держала его, когда он был никем — ветер, что ломал всё, а ты подобрала обломки и думаешь, что это твоё? — Она рванулась вперёд, грудь почти врезалась в твою, и заорала, брызжа слюной: — Он был мой, слышишь, тварь? Мой, пока ты не разрушила всё со своими псами и этим сраным цирком!
Ты швырнула сумку на землю, она плюхнулась в лужу, вода брызнула на джинсы, грязь заляпала кеды, и рявкнула, перекрывая её вопли:
— Разрушила? Это не я, мразь! Ты сломала его, а он пять лет тонул в одиночестве после тебя — с этой туркой, с залом, с твоим "займись собой"! Я дала ему дышать, жить — с Кайли, с Петром, с нашим шумом, а ты гасила его, пока он не стал бояться себя, сука! — Ты рванула к ней, толкнув её плечом так, что она отлетела назад, каблук заскрёб по асфальту, оставив чёрный след, как её тень.
Диана рванула обратно, кулаки сжались, ногти впились в ладони, и она проревела, слюна летела в лицо:
— Пять лет? И ты думаешь, это я виновата? Он слабак, Т/и, всегда был, слышишь? Я сделала его таким, и ты ничего не изменишь! Твои яйца, твои псы — это рухнет, и он поползёт ко мне, потому что я в нём глубже, чем ты, шалава! — Её голос ломался от ярости, лицо налилось кровью, как мясо на крюке, и она вцепилась пальцем в твою грудь, ноготь рванул ткань джинсовки, оставив царапину на коже.
Ты отшатнулась, чувствуя, как кровь хлынула к голове, адреналин рвал вены, как провода под током, и рявкнула, срывая горло в хрип:
— Слабак? Ты загнала его в клетку, пока он не сломался, а потом бросила, тварь! Пять лет он жил один, с твоим эхом, что жрало его изнутри, а я собрала его — не под себя, а для него! — Ты рванула её руку, выкрутив запястье так, что она взвыла, и швырнула её к стене, бетон глухо стукнул под её спиной. — Он спит дома, с Кайли у ног, с Петром, что воет на луну, а ты — ты пустая тень, что орёт, потому что потеряла его, сука! — Она рванулась к тебе, вцепившись в воротник обеими руками, пальцы сжали ткань, как когти, рванув так, что швы затрещали, и ты почувствовала её дыхание — горячее, кислое, полное злобы.
— Потеряла? — проревела она, её лицо в сантиметре от твоего, слюна брызнула на щеку. — Он мой в каждом шраме, в каждом шаге в этот чёртов зал! Ты думаешь, твой завтрак сотрёт меня? Он вернётся, потому что такие, как он, всегда возвращаются к тому, кто их сломал, и ты сдохнешь от этого, мразь! — Она рванула тебя к себе, толкнув всем телом, и ты споткнулась, кеды заскользили по мокрому асфальту, но адреналин взорвался, как граната, заливая всё красным.
— Слабая, да? — прорычала ты, и кулак сам рванулся вперёд, сжатый, твёрдый, как железо их кровати, врезавшись ей в челюсть с такой силой, что хруст кости эхом отлетел от стен. Её голова мотнулась вбок, кровь брызнула из разбитой губы, капли упали на асфальт, смешавшись с грязью, а ноги подкосились — она рухнула на колени, каблуки заскребли, как сломанные когти. Ты нависла над ней, кулак дрожал, костяшки саднили, кожа на них лопнула, оставив тонкие красные полоски, что тут же налились кровью, и рявкнула, голос хрипел, как ржавый металл:
— Это тебе за пять лет, что он тонул из-за тебя, сука! Я не слабая, я та, кто вытащила его из твоей сраной клетки! Он мой — с Кайли, с Петром, с нашим домом, а ты — пустая турка, что сгнила в прошлом! Вали отсюда, пока я тебе ещё не врезала! — Ты шагнула ближе, кулак всё ещё сжат, костяшки ныли, кровь капала на асфальт, смешиваясь с её следами, и ты видела, как её глаза — мутные от шока и ярости — вспыхнули, но тело дрожало, не в силах встать.
Диана вскочила, шатаясь, одной рукой держась за челюсть, кровь текла по подбородку, пачкая пальто, и прохрипела, голос ломался:
— Ты пожалеешь, тварь! Он сломается, и я буду ржать, когда ты останешься с пустыми руками, мразь! — Она рванула прочь, каблуки стучали неровно, как сломанный механизм, спотыкаясь о лужи, а ветер унёс её вопли, смешав с шумом улицы.
Ты стояла, грудь вздымалась, как кузнечные меха, кулак пульсировал, костяшки горели, лёгкие царапины кровоточили, оставляя пятна на джинсах, когда ты вытерла руку. Ты подхватила сумку, вода текла с неё, как её слова, грязь липла к пальцам, и пошла к магазину, шаг твёрдый, как железо. Ты купишь яйца, хлеб, бекон, вернёшься домой, где Богдан спит, где Кайли ткнётся носом в твою ладонь, а Пётр завоет от запаха еды, носом тычась в кухню. Диана осталась позади — тень на мокром асфальте, с разбитой челюстью, кровью на пальто и пустыми воплями, а ты несла завтрак для него, для вас, для жизни, что была громче её теней, крепче её клеток и жёстче её лжи.
Ты толкнула дверь магазина плечом, стекло звякнуло, отражая твою тень — растрёпанную, с горящими глазами и кулаком, что всё ещё ныл, как живое доказательство. Внутри пахло прогорклым маслом и дешёвым мылом, полки стояли полупустые, как зубы старика, но ты рванула к нужному — яйца в картонке, хлеб в целлофане, бекон в жирной упаковке, сыр, что лип к пальцам через пластик. Кассир, сонный парень с прыщами на подбородке, пробил всё молча, не глядя на твои костяшки, где кожа лопнула, оставив тонкие красные полоски, подсохшие, но всё ещё саднящие. Ты сунула продукты в сумку, грязь с неё размазалась по рукам, и вышла, ветер хлестнул в лицо, холодный, но чистый, смывая её запах — сигареты, кровь, злость.
Дорога домой была как в тумане — ноги несли сами, кеды хлюпали по лужам, оставляя грязные следы, а в голове крутилось всё: её крики, хруст её челюсти под твоим кулаком, кровь, что брызнула, как краска, и твои слова, что рвали воздух, как нож. Пять лет он тонул из-за неё — эта мысль жгла, как уголь в груди, и ты сжимала сумку сильнее, чувствуя, как пластик врезается в ладонь. Но за этим жаром было что-то ещё — твёрдое, как железо вашей кровати, как твоя решимость, что горела ярче её теней. Ты не слабая. Ты доказала это — ей, себе, и, может, даже ему, спящему дома, где его жизнь теперь дышала, а не задыхалась.
Дверь квартиры скрипнула, когда ты вошла, сумку бросила на пол у порога, и запах дома ударил в нос — кофе, собачья шерсть, его одеколон, что витал в воздухе, как призрак тепла. Кайли рванулась к тебе первой, её полугодовалые лапы заскользили по паркету, чёрно-рыжая шерсть встала дыбом от радости, мокрый нос ткнулся в твою ладонь, лизнув костяшки, где кровь засохла коркой. Ты поморщилась, боль стрельнула в суставы, но погладила её, чувствуя, как тепло её тела чуть притушило бурю внутри. Пётр выскочил следом, годовалый хаски влетел в тебя, серебристая шерсть мелькнула, как снег, и завыл, коротко, звонко, будто почуял гудящий в твоей груди пожар, что ещё не стих. Ты оттолкнула его мягко, но твёрдо, бормоча:
— Тише, псина, разбудишь его, — и шагнула к кухне, стягивая джинсовку. Она упала на стул, мокрая, с рваным воротником, где её пальцы оставили след, как метку.
Богдан всё ещё спал — ты слышала его дыхание, глубокое, чуть хриплое, через приоткрытую дверь спальни. Железная кровать скрипнула, когда он шевельнулся, но глаза не открыл, и ты замерла на миг, глядя на него — растрёпанные волосы, загорелая кожа на шее и плечах, где проступали жилы, голый торс с лёгким блеском пота от сна, и рука, что свисала с края матраса, с мозолями от мышки, которой он часами снимал свои летсплеи по Minecraft. Пять лет одиночества — ты видела их в его тенях, в его трещинах, и теперь они были твоими, но не как груз, а как часть его, что ты приняла. Ты сжала кулак, костяшки заныли, и шагнула к плите, выгружая продукты — яйца треснули в картонке, хлеб шлёпнулся на стол, бекон жирно блестел в свете лампы.
Сковорода загудела, когда ты швырнула её на огонь, масло зашипело, брызнув на запястья, где следы от ремня давно побледнели, но всё ещё жили в памяти. Ты разбила яйца, скорлупа хрустнула под пальцами, желтки растеклись, как её кровь на асфальте, и ты рявкнула про себя:
— Пусть попробует вернуться к ней, сука, — но голос утонул в шипении бекона, что сворачивался в горячем жиру. Кайли ткнулась носом в твою ногу, Пётр заскулил, крутясь у стола, и ты бросила им по куску хлеба, буркнув: — Жрите, псины, это вам за то, что вы мои. — Они рванули еду, зубы клацнули, а ты стояла, вдыхая запах, что заполнял кухню — жирный, тёплый, живой. Но внутри всё ещё клокотало — её слова, её ухмылка, её тень, что лезла в ваш мир, и этот жар не стихал, дрожал в пальцах, в горле, готовый выплеснуться на первого, кто попадётся под руку.
— Т/иш? — голос Богдана, хриплый от сна, пробился из спальни, и ты обернулась, резко, как будто кто-то постучал в дверь посреди ночи. Он стоял в дверях, голый по пояс, кожа блестела в свете лампы, глаза щурились от света. Он потёр лицо, пальцы прошлись по щетине, и замер, заметив твои костяшки — красные, ссохшиеся, с тонкими царапинами, что блестели в ламповом свете. — Что за... где ты была? — Его голос стал резче, сон слетел, как пыль с полки.
Ты повернулась, сжимая лопатку так, что суставы побелели, жир капнул на плиту, и рявкнула, голос дрожал от раздражения, что копилось из-за неё:
— В магазине, за этим! — Ты ткнула лопаткой в сковороду, где бекон шипел, как её визги в голове. — А по дороге встретила твою тень. Диану. Она орала, что ты её, что я слабая, что разрушила всё. Я врезала ей, прямо в челюсть, чтобы заткнулась! — Ты сжала кулак, костяшки заныли сильнее, лёгкие следы налились болью, и посмотрела на него, глаза горели, как угли. Пыл внутри рвался наружу, и ты почти сорвалась, голос задрожал: — И не стой тут молча, скажи что-нибудь, а то я... я не знаю, что сделаю, мне всё ещё хочется орать! — Ты швырнула лопатку на стол, она звякнула, и сковорода зашипела громче, дым поднялся к потолку.
Он шагнул ближе, босые ноги шлёпнули по паркету, и замер, глядя на твою руку, потом на лицо — щёки красные, волосы растрёпаны, взгляд твёрдый, но дрожащий от злости. Его голая грудь поднималась чуть быстрее, чем обычно, тени от лампы играли на коже, подчёркивая старый шрам на рёбрах.
— Ты... что? Врезала ей? — Его голос дрогнул, но в нём не было раздражения, только смесь шока и чего-то мягкого, как будто он видел тебя с новой стороны. Он потянулся к твоей руке, пальцы коснулись костяшек, осторожно, будто боялся сделать больнее, и ты дёрнула её назад, рявкнув:
— Да, врезала! Она орала, что ты слабак, что вернёшься к ней, что пять лет одиночества — это её метка на тебе. Я не слабая, Бодя, и ты не её. Ты мой, слышишь? И не смотри на меня так, я... я ещё не остыла после неё! — Голос сорвался, раздражение от её слов всё ещё жгло, и ты сжала кулак, чувствуя, как Кайли ткнулась в твою ногу, а Пётр завыл, будто подпевал твоему жару.
Богдан замер, глаза расширились, но потом уголок губ дрогнул, и он шагнул ещё ближе, тепло его тела ударило в тебя, как ветер после дождя, кожа на груди чуть блестела от пота.
— Т/иш... — начал он, голос низкий, хриплый, но спокойный, как будто он знал, как тебя удержать. — Ты врезала ей за меня? — Он взял твою руку снова, крепче, не отпуская, пальцы сжали костяшки, где боль вспыхнула, но ты не вырвалась, чувствуя, как его тепло гасит твой пыл, хоть и медленно. Он смотрел на тебя с пониманием, без тени осуждения, и продолжил тихо: — Я вижу, как тебя трясёт. Она тебя достала, да? Но ты не кричи на меня, я тут, с тобой. Ты сильнее, чем она думает, и я это знаю.
Ты уткнулась взглядом в его голую грудь, где жилы проступали под кожей, кулак с саднящими костяшками дрогнул, и пробормотала, голос всё ещё дрожал от злости, но уже тише:
— Она... она лезла в нашу жизнь, Бодя. Орала, что ты её летсплеер, что я всё сломала. Я чуть не сорвалась на тебя, просто... этот жар, он ещё тут, — ты стукнула себя в грудь, где уголь горел, и сглотнула, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Я не дам ей забрать тебя. Ни её крикам, ни её клетке. Ты дышишь со мной, с Кайли, с Петром, с этими нашими видео, а не с её пустотой.
Он смотрел на тебя, глаза блестели, как стекло под дождём, и вдруг рванул тебя к себе, руки сжали твои плечи, крепко, до дрожи в костях, но с тем же пониманием, что гасило твой огонь. Его кожа была тёплой, чуть влажной, и пахла им — одеколоном, потом, домом.
— Ты не слабая, Т/иш, — прохрипел он, голос ломался от чувств, что рвались наружу. — Ты огонь, ты вытащила меня, когда я тонул в её тенях, и я... я живу из-за тебя. Она — прошлое, а ты — мой свет, слышишь? Я не молчу, я тут, и этот твой жар... я его понимаю. — Он прижал тебя к груди, тепло его тела обволакивало, как одеяло, и ты почувствовала, как его сердце колотится, как твоё, а Кайли тявкнула, Пётр заскулил, носом ткнувшись в его ногу.
Ты уткнулась в него, кулак с саднящими костяшками упёрся в его голую грудь, где кожа была горячей, и пробормотала, голос дрожал, но уже мягче:
— Тогда ешь этот завтрак, Бодя, и не смей тонуть снова. Мы сильнее её, даже если я чуть не сорвалась. — Сковорода шипела, запах бекона заполнял дом, а его руки держали тебя, как железо, что не гнётся, и ты знала — её тень осталась на улице, разбитая, а здесь был ваш мир, живой, тёплый, громкий, где даже твой пыл находил отклик в его спокойствии.