Сквозь трещины её теней
Лампа всё ещё горела, её тёплый жёлтый свет растекался по комнате, цепляясь за потёртые углы стен и выцветшие занавески, что колыхались от слабого сквозняка, пробиравшегося через щель в окне. Стрим закончился почти час назад, и комната утонула в мягкой тишине, нарушаемой лишь редким скрипом старого стула, когда ты потирала затёкшую шею, или шорохом простыни, когда Богдан шевелился на кровати. Экран монитора давно погас, но в памяти ещё мелькали обрывки чата — хаотичный водоворот сообщений, кричащие смайлики, жирные шрифты, как отголоски толпы, что не желала умолкнуть. Веб-камера стояла на столе, уставившись в пустоту, её красный огонёк потух, оставив лишь тонкий слой пыли на подставке, а микрофон, чуть сдвинутый в сторону, выглядел измотанным после трёх часов ваших голосов — то звонких от шуток, то натянутых от стычек с хейтерами. На столе валялись два стакана из Икеа — один с мутными следами воды, другой с крошками печенья, что ты доела, пока Богдан выключал OBS, ворча про "этих ненормальных, которые опять про поцелуи". Воздух в комнате стал густым, пропитанным остывшим кофе из его кружки, сладковатым ароматом шоколадного печенья и сыростью, что тянулась от окна, где капли дождя мерцали на стекле, как осколки ночи.
Ты сидела на краю кровати, подтянув колени к груди, всё ещё в его кофте — чёрной, с выцветшим логотипом, что висела на твоих плечах, как мягкий плащ, чуть великоватый, но тёплый. Рукава сползли, обнажая тонкие запястья, где красные полоски от ремня побледнели, но всё ещё отзывались лёгкой болью при касании — след позапрошлой ночи, что жил в теле, как тихий ток, будил в груди тепло и смутный трепет, которому ты не находила названия. Ты потёрла их пальцами, ощущая, как кожа вздрагивает, и рассеянно глянула на новую кровать — чёрная железная рама стояла нерушимо, словно страж вашего укрытия, а матрас чуть прогнулся под весом Богдана, который растянулся на нём с протяжным стоном. Ему было двадцать шесть, и эта разница в восемь лет проступала в мелочах: в том, как он небрежно закинул руку за голову, как пальцы другой руки лениво покоились на животе, чуть задрав футболку и обнажив полоску загорелой кожи над джинсами. Волосы, светлые и растрёпанные, падали на лоб, закрывая глаза, в которых угадывались усталость и задумчивость, будто он всё ещё прокручивал в голове сегодняшний эфир.
— Ну что, Т/иш, пережили этот дурдом? — пробормотал он, голос хриплый, с лёгкой насмешкой, что пробивалась даже сквозь дремоту. Ты хмыкнула, потянувшись так, что спина хрустнула, и бросила на него взгляд, чуть прищурившись.
— Чудом. Чат сегодня был как рой ос, особенно с их "поцелуй, докажи". Спасибо Марине и Dark0_0Angel, что хоть немного их угомонили. — Ты потёрла шею, где тональник стёрся, обнажая краешек тёмного пятна, и поморщилась, когда пальцы задели чувствительную кожу — след, что пульсировал под кожей, как секрет, который ты скрывала от всех, но не от него. Богдан приоткрыл один глаз, скосив взгляд на тебя, и уголок губ дрогнул в улыбке.
— Да, сестрёнка выручила. А твоя Dark0_0Angel — прямо ангел-хранитель, "они и без того настоящие". Без неё бы нас до утра пилили. — Он потянулся, хрустнув плечами, и матрас издал короткий, глухой звук — не скрип, а усталый выдох железа.
Ты легла рядом, вытянувшись на спине, подложив руки под голову, и уставилась в потолок, где тень от лампы рисовала размытый круг, похожий на луну в дымке. Тишина накрыла вас, мягкая, но с лёгким оттенком напряжения — что-то недосказанное витало в воздухе, колыхалось вместе с занавесками. Ты пожевала нижнюю губу, ощущая, как в груди шевельнулось тепло, смешанное с острым уколом тревоги, и наконец сказала, глядя в пустоту:
— Диана опять вылезла, как тень из угла. "Ломал, а не чинил". Она что, правда думает, что ты всё ещё тот же? — Вопрос выскользнул тихо, почти случайно, но внутри всё сжалось — любопытство, ревность и тревога сплелись в тугой ком, заставляя сердце стучать чуть громче.
Богдан замолчал, его дыхание стало глубже, будто он нырял в омут прошлого. Он повернулся на бок, подперев голову рукой, и посмотрел на тебя — свет лампы падал на его лицо, высвечивая тёмные круги под глазами, лёгкую щетину на подбородке и мелкие морщинки у уголков глаз, что выдавали больше, чем он обычно говорил.
— Диана... — начал он, голос стал ниже, лишённый привычной насмешки, с ноткой усталости и уязвимости, что рвалась наружу, как поток, сдерживаемый слишком долго. — Она знает только того меня, который был лет пять назад. Мне был двадцать один, ей, кажется, двадцать — мы тогда были почти ровесники. Два года вместе, и это был... хаос, Т/иш. Она любила держать всё под контролем — где я был, с кем говорил, что планировал. Помню, как она стояла у двери нашей съёмной квартиры, скрестив руки, и спрашивала, почему я задержался на полчаса после работы, а её голос был как холодный ветер, что пробирает до костей. А я... я был как огонь без направления, сжигал всё вокруг, не думая, что останется после. Спорили до хрипоты, орали так, что соседи стучали по батарее, потом мирились, пили дешёвое вино из супермаркета и клялись, что всё наладится. Диван тот треснул, когда я пнул его в ярости — она опять завела свою шарманку про то, что я должен бросить друзей и сидеть дома, а я сорвался, потому что внутри всё пылало, и я не знал, куда деть этот жар. Она хотела, чтобы я стал другим — собранным, с чётким планом, а я тогда даже не знал, где буду спать завтра, если она выставит меня за дверь. — Он потёр лицо ладонью, будто смахивая пепел тех дней, и замолчал, глядя в угол комнаты, где тень от лампы дрожала на стене, как отражение его смятения.
Ты легла на бок, подперев голову рукой, и посмотрела на него, пальцы теребили край кофты, цепляясь за мягкую ткань, что пахла им — резким одеколоном, машинным маслом и тёплой стружкой от дерева. Внутри тебя всё дрожало — жалость к нему, гнев на неё и облегчение, что он выбрался, смешивались в груди, как краски на палитре.
— А... ближе? Не только жить вместе, а быть вместе по-настоящему? Ты старше, у тебя был опыт, а я... я только начинаю это понимать, Бодя. Как это было с ней? Как ты вообще справлялся после? — Вопрос вырвался тише, с неловкостью, но внутри всё пылало — тебе, с твоими восемнадцатью, нужно было знать, как он любил, как ломался, чтобы понять, что он чувствует с тобой, когда тени прошлого всё ещё цепляются за него.
Богдан замолчал, будто погружаясь в глубину, где чувства, запертые годами, наконец вырывались на волю. Он потёр шею, пальцы прошлись по коже с тихим шорохом, и начал, голос хриплый, но полный жизни, эмоций, что лились, как река, сметающая преграды:
— Ближе... да, это было, Т/иш. Она была страстной, напористой — как в жизни, так и там. В двадцать один я думал, что так и надо — огонь, буря, всё как в тех дурацких фильмах, что мы смотрели на её старом ноутбуке, пока он гудел, как перегретый мотор. Иногда мне это нравилось — её энергия, её запах, как она тянула меня к себе после ссор, будто её руки могли сшить всё, что мы рвали словами. Но чаще... чаще я шёл на это, потому что она считала, что я обязан, и я верил ей, Т/иш, верил, что должен быть таким, каким она меня видела. Помню, как она сидела на краю дивана, смотрела на меня этим взглядом — острым, как лезвие, что резало до крови, — и говорила: Ты же мой парень, у нас всё серьёзно, значит, ты должен заботиться о моих желаниях. И я соглашался, даже когда внутри всё тухло, когда я хотел просто лечь, закрыть глаза и исчезнуть, а не играть в её пьесу, где я был марионеткой. Лишь бы не слышать её упрёков, не видеть, как она отворачивается и молчит до утра, оставляя меня с чувством, что я снова облажался, что я пустой. — Он замолчал, потёр лицо обеими руками, будто сдирая её тень с кожи, и продолжил тише, с болью, что выплёскивалась, как раскалённый металл: — После таких ночей я вставал, варил кофе и чувствовал себя выжатым, как будто она высосала из меня что-то, чего я не хотел отдавать. Она любила, чтобы всё было по её правилам — быстро, громко, ярко, а я... я не знал, как сказать, что мне нужно что-то другое, что-то тише, глубже, настоящее, потому что каждый раз, когда я пытался, она смотрела на меня, как на чужака, и я тонул в этом, задыхался от её презрения.
Ты замерла, чувствуя, как его слова врываются в тебя, как ветер в распахнутое окно, раздувая твои собственные эмоции — жалость, гнев, страх, что ты можешь не дотянуть, и тепло, что он выбрался к тебе.
— То есть... она тебя заставляла? Даже когда тебе не хотелось? — спросила ты тихо, голос дрожал, но ты не гасила его, потому что внутри всё пылало, и тебе нужно было понять, как он мог так жить, как он мог себя так сломать. Он кивнул, бросив на тебя взгляд, в котором старая усталость смешалась с теплом, что рвалось к тебе, как свет сквозь трещины.
— Не заставляла руками, Т/иш, а... давила. Это был её козырь — "ты должен". Помню, как однажды я пришёл выжатый — руки болят от штанг, спина ноет, голова гудит, а она начала: Ты что, меня не хочешь? Мы же пара. И я уступал, потому что думал, что отношения — это сделка, где ты отдаёшь, даже если внутри пустота, даже если хочется выть от одиночества, которое она не замечала. Но это была не сделка, а клетка, где я тонул, где я терял себя с каждым её "должен". Она злилась, если я не пылал так, как ей надо, хлопала дверью в ванную, а я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как что-то внутри умирает, и думал, что я никчёмный, что я не стою ничего. — Тишина повисла, густая, как туман, а за окном капли бились о стекло, будто оплакивали его прошлое.
Ты потянула рукав кофты, прикрывая запястья, где следы от ремня ныли, как память о том, что с тобой он был живым, и спросила, голос дрожал от сдерживаемого жара:
— А как ты жил после неё? Один, без никого? Просто летсплеи и кофе? И... без этого всего? Без близости? Как ты вообще выстоял, Бодя, когда внутри всё так горело? — В твоих восемнадцати было столько жизни — летсплеи, вайны, влоги, обзоры, люди, ведь они только наступили, — а его мир казался пепелищем, и мысль об этом разрывала тебя, заставляя сердце сжиматься от боли за него.
Он посмотрел на тебя, взгляд ясный, но с тенью, как будто ты открыла ящик, где он прятал свои раны, и теперь они вырывались, живые, пульсирующие.
— Да, Т/иш, почти так, — сказал он, голос низкий, с хрипотцой, что выдавала его боль, но и с теплом, что пробивалось сквозь неё, как луч сквозь облака. — После неё я выключился. Снимал видео — садился за комп, запускал Minecraft или Among Us, орал в микрофон, шутил над криперами или подставами, но это был просто шум, чтобы заглушить пустоту, что гудела внутри. Монтировал до утра, пока глаза не резало, выкладывал как попало, лишь бы не думать. Возвращался в однушку, где кроме компа и старого матраса ничего не было — диван я выкинул, он вонял её духами и её властью, и каждый взгляд на него был как удар. Варил кофе в турке, что она оставила, но он всегда был горьким — я забывал его мешать, да и не хотел стараться, потому что всё казалось тленом. Сидел у окна, смотрел на дождь, на мигающий фонарь, думал о новом ролике, но не шевелился — внутри было мёртво, Т/иш, так мёртво, что я иногда забывал, зачем дышу. Друзья звали в дискорд, но я отмазывался — не хотел их "Бодя, когда очнёшься?", потому что не знал, как сказать, что я не сплю, а просто сгнил изнутри. А близость... её не было. Я даже не думал об этом — после неё всё, что касалось тела, казалось грязным, ненужным, как будто я не имел права на это. Она не раз говорила: Займись собой, Богдан, посмотри на своё тело — ты же не пацан с обложки. И я поверил — ударился в комплексы, смотрел в зеркало и видел только её слова, её насмешку, когда я снимал футболку, и это жгло меня, как раскалённый нож. Пахал в зале как одержимый — штанга, бег, пот до дрожи в ногах, до боли, что заглушала её голос, лишь бы стать тем, кого она бы не презирала, но я терял себя в этом. Это было не про здоровье, Т/иш, а про бегство — от неё, от себя, от этой пустоты, что пожирала меня. — Он хмыкнул, но это был выдох, полный тоски и усталости, что выплёскивались, как лава. — Я застрял — как комп, что гудит, но не работает. Думал, после неё я кончился — не смогу любить, не смогу быть с кем-то, ни душой, ни телом, потому что внутри всё было пеплом. Пока ты не появилась в моей жизни с этими своими летсплеями, вайнами, влогами и обзорами, Т/иш, и не встряхнула меня — сначала я ржал над тем, как ты орёшь на зомби и падаешь с кресла, а потом сам не заметил, как ожил, как сердце снова забилось, как воздух стал живым.
Ты слушала, и его слова врывались в тебя, как вихрь, снося твои страхи, оставляя только тепло, жалость и что-то большее, что рвалось из груди, как пламя. Пять лет — почти треть твоей жизни, и представить его одного, с этими комплексами, с туркой, с залом, где он загонял себя до предела, было больно, как удар в рёбра. Глаза защипало, но ты сдерживала влагу, потому что хотела быть для него опорой.
— Почему ты не искал кого-то? Не пробовал снова — ни в жизни, ни... в этом? Ты же не холодный, Бодя, не пустой, не такой, как она тебя рисовала. Почему ты себя так запер? Откуда столько страха, когда ты... ты такой настоящий? — Вопрос вырвался с напором, искренним, почти детским, потому что ты видела его сейчас — тёплого, живого, с искрами в глазах, и внутри тебя всё пылало от боли за него, от желания стереть её следы.
Он повернул голову, посмотрел на тебя, и в его глазах мелькнуло что-то мягкое, растерянное, как будто ты сорвала печать с сосуда, где он держал свои чувства, и теперь они лились, горячие, живые, неудержимые.
— Потому что я боялся, Т/иш, — сказал он, и в этой простоте был такой вес, что ты замерла, чувствуя, как его боль становится твоей. — После неё я решил, что отношения — это клетка, а близость — это долг, который я не осилю, потому что я не знал, как быть собой в этом. Она злилась, если я не пылал так, как ей надо, хлопала дверью, сидела на кухне, крутила ложку в остывшем чае и говорила, что я холодный, что не стараюсь, если не бегу к ней по первому зову. А я молчал, потому что не знал, как объяснить, что мне не всегда это нужно так, как ей, что я не механизм, который можно включить, что я хотел чего-то своего, а не её рамок. Её слова про моё тело засели глубоко — я стал стесняться себя, избегать зеркал, думать, что никому не нужен такой, и это жгло меня изнутри, Т/иш, разъедало, как кислота. Зал стал моим убежищем — я тягал железо до боли в мышцах, до пелены в глазах, до немого крика в груди, чтобы доказать, что могу быть лучше, что могу сбежать от её "займись собой" и от пустоты, что грызла меня. Но это не спасало, только выжигало, оставляло меня с чувством, что я всё равно ни на что не гожусь. Каждый раз, когда кто-то говорил: Есть девчонка, познакомлю, я отмахивался — то монтаж, то лень, то "не моё", потому что боялся, что меня снова раздавят, снова осудят. А в постели... я боялся даже думать об этом. После её насмешек, её "ты странный", я закрылся — от людей, от себя, от всего, что могло напомнить о той боли, что жила во мне, как тень. Жил один, тихо, и думал, что так и останусь — я, комп, кофе, дожди, с этой пропастью в груди. А потом ты... ты разнесла эту клетку в щепки своим шумом, своими летсплеями, вайнами, влогами, обзорами, и я вдруг понял, что могу дышать — не ради кого-то, а для себя, с тобой. Ты разбудила меня, Т/иш, вытащила из этого мрака, и я впервые почувствовал, что живу, а не просто тлею. — Он замолчал, губы дрогнули в улыбке — тёплой, уязвимой, полной влаги, что блестела в его глазах, как свет лампы.
Ты почувствовала, как глаза жжёт, и смахнула влагу рукавом, дрожа от его слов, что разрывали тебя изнутри.
— Я не вломилась, — пробормотала ты, но голос сорвался, полный тепла и боли, что выплёскивались, как поток. — Просто... ты был один, Бодя. Я видела, как ты гаснешь — в твоих видео, в твоём голосе, даже когда шутил, и это резало меня, потому что я знала, что ты больше, чем она видела. Я не могла оставить тебя с этой кружкой, с этой пустотой, с этими её словами, что вгрызлись в тебя, как ржавчина. Мне хотелось вытащить тебя — в жизнь, в... туда, где ты мог бы снова себя почувствовать, где ты мог бы забыть про этот зал и её "идеал". Я хотела, чтобы ты увидел себя моими глазами, чтобы ты понял, что ты не холодный, не сломанный, а живой, настоящий, мой. — Слова лились, как река, полные жара и влаги, что стекала по щекам, потому что ты не могла больше держать это в себе — его боль стала твоей, и твоя любовь к нему рвалась наружу, как пламя.
Он толкнул тебя плечом — мягко, но ты качнулась на матрасе, чувствуя, как его тепло проникает в тебя.
— Вломилась, Т/иш, и не спорь, — сказал он, голос стал тише, глубже, дрожал от чувств, что выплёскивались, как волны. — Ты принесла этот свой хаос — твой смех, твои идеи, эти крошки повсюду, и я впервые за столько лет почувствовал, что дышу, что сердце бьётся не зря. Ты вытащила меня, даже не понимая, как глубоко я утонул — в её словах, в этом зале, где я гнался за призраком, в этой тишине, что была моей могилой. С тобой я впервые почувствовал, что могу жить — не просто пилить видео, а дышать, хотеть, быть, любить. И не только в жизни, Т/иш, но и... там, где я думал, что уже ничего не будет, где я стыдился себя до дрожи, до боли, что я глушил в одиночестве. Ты дала мне это, и я... я не знаю, как сказать, насколько ты мне нужна была — не как долг, а как воздух, как свет, как жизнь, которую я сам себе запретил. Ты спасла меня, Т/иш, и я боюсь, что не смогу дать тебе столько же, но я хочу, хочу всем собой. — Он замолчал, глядя на тебя, и в его глазах блестела влага, благодарность, любовь, страх, что лились, как река.
Ты сглотнула, слёзы текли по щекам, и ты не стала их убирать, потому что они были живыми, настоящими, как вы.
— А та ночь... позапрошлая... она правда была для тебя особенной? Ты сказал, что с Дианой не мог, а со мной смог. Почему со мной ты решился? Что я сделала, чего не было с ней? — Голос дрожал, полный жара и влаги, что лились из тебя, и ты смотрела на него, теребя запястье, где следы ныли, как доказательство вашего единства.
Он сел, опершись о спинку кровати — железо звякнуло, как отзвук его чувств. Потёр лицо ладонями, будто сбрасывая груз, и посмотрел на тебя — глаза блестели в свете лампы, полные влаги, что он больше не сдерживал.
— Да, Т/иш, особенной, — сказал он, голос низкий, с хрипотцой, дрожал от эмоций, что вырывались, как огонь. — С Дианой всё было... как её клетка. Она решала, как, когда, что я должен делать. Хотела страсть по её правилам — быструю, громкую, под её власть. Если я предлагал что-то своё — другой ритм, что-то не по её сценарию, — она фыркала: Ты что, в кино насмотрелся? Ты серьёзно? Это что, твои дурацкие выдумки?. Однажды я заикнулся о чём-то, что хотел попробовать — не помню точно что, но что-то своё, — и она рассмеялась мне в лицо: Мне такое не надо, займись собой лучше, посмотри на себя. И я замкнулся — спрятал себя, своё тело, свои желания, потому что поверил, что я не такой, каким должен быть, что я никчёмный. Зал стал моим спасением и проклятием — я тягал штангу до боли, до пелены в глазах, до немого воя внутри, чтобы заглушить её голос, чтобы стать кем-то, кого она бы не презирала, но это только глубже загоняло меня в страх, в отвращение к себе. А с тобой... — Он замялся, взгляд упал на твои запястья, где краснели полоски, и продолжил тише, срывающимся голосом:
— Та ночь была первой, когда я не боялся себя, когда я почувствовал, что могу жить. Я шагнул за эти рамки — её, свои, — и ты не оттолкнула, не осмеяла, не сказала, что я странный или что мне "надо заняться собой". Ты была там, со мной, всей собой, и я почувствовал... свободу, Т/иш, свободу, что рвала меня на части, как свет после бесконечной ночи. Ты не посчитала меня странным, потому что сама этого хотела — без фальши, без игры, просто ты и я, как есть, и это было как глоток жизни после удушья. Я дышал тобой, и моё тело, которого я стыдился, вдруг стало моим, а не её приговором. Ты дала мне это — не зная, не стараясь, просто будучи собой, и я... я задыхался от облегчения, Т/иш, потому что впервые почувствовал, что достоин, что живой, что могу любить. — Голос сорвался, влага катилась по его щекам, и он не стал её убирать, глядя на тебя с такой любовью, что она обжигала.
Ты вспомнила ту ночь — его руки, осторожные, но жадные, шорох ремня, его дыхание, что сбивалось от чего-то большего, чем страсть, следы на запястьях, пятна на шее под тональником. Ты хотела этого так же, как он — не ради сценария, не ради доказательств, а потому что это было настоящее, без фальши, без её рамок, и твои чувства вырвались наружу, как огонь.
— Я не знала, что делаю, Бодя, — сказала ты, голос дрожал, влага текла по щекам, и ты не сдерживала её. — У меня же... ничего такого раньше не было. Я просто хотела быть с тобой — так, как ты хотел, как ты чувствовал, потому что я чувствовала то же, и это разрывало меня. Мне понравилось, что ты был собой — не её тенью, не тем, кем ты себя загонял в зале, а собой, живым, настоящим, с этим твоим огнём, который она гасила, а я хотела разжечь. Я не думала, что ты странный, потому что... я сама этого хотела, без притворства, просто нас, и это было как вспышка внутри меня, как жизнь, которую я не знала, что могу дать. Это было важно, Бодя, для нас обоих, для тебя — шагнуть за её слова, для меня — понять, что я могу быть с тобой так, как никто другой. — Голос сорвался, ты всхлипнула, но смотрела на него, чувствуя, как любовь, страх, тепло рвутся из тебя, как пламя.
Он улыбнулся сквозь влагу, мягко, без насмешки, и коснулся твоей щеки — пальцы тёплые, шершавые, дрожали, оставляя след на коже
. — Ты не должна была знать, Т/иш, — сказал он, голос глубокий, полный жара и влаги. — Ты была собой, и это... это было больше, чем я мог ждать, больше, чем я думал, что заслужил. С тобой я не боюсь своих трещин — ни в жизни, ни в том, что было той ночью, потому что ты дала мне себя чувствовать, жить, любить. Диана гасила меня, заставляла видеть в себе только недостатки, которые я пытался исправить в зале, но ты... ты принимаешь меня с моими тенями, с моим телом, которого я стыдился, с моими желаниями, которые я прятал, и это рвёт меня на части, Т/иш, от счастья, от боли, от любви, что я не знал, что могу чувствовать. Ты хотела меня таким, каким я был, без фальши, и это дало мне жизнь, дало мне тебя. Та ночь — это момент, когда я понял, что могу быть живым, не прячась, не бегая от её "займись собой", и я задыхался от облегчения, потому что ты — моё спасение, мой воздух, моя душа, которую я потерял и нашёл в тебе. — Он убрал руку, но тепло осталось, и его взгляд держал тебя, полный влаги, любви, жизни, что лились, как река.
Ты легла ближе, положила голову ему на плечо — футболка была влажной от пота и слёз, но родной, как дом.
— Я рада, что ты не прячешься, Бодя, — прошептала ты, голос дрожал, полный тепла и влаги. — И мне нравится, что ты такой — не её идеал, не тень из зала, а... мой, живой, с этим огнём, который я хочу беречь, который я люблю так, что это рвёт меня на части. — Ты замолчала, закрыв глаза, чувствуя влагу на щеках, слушая скрип железа, капли за окном, его сердце под твоей щекой, что билось, как твоё.
Он обнял тебя, пальцы сжали твоё плечо — сильно, но нежно, дрожали от чувств. — С тобой я не хочу быть идеалом, Т/иш, — пробормотал он, голос сонный, но живой, полный влаги. — Мне хватает этого — железа, печенья, тебя, и этой любви, что рвёт меня на куски. Никаких клеток, никаких её голосов в голове. Только мы — настоящие, свободные, живые. — Тишина укрыла вас, как одеяло, пока лампа смешивала ваши тени, полные любви, жизни, тепла...