~...-Блогеры из квартир напротив-...~

Audi RS7 летела по трассе, её чёрный кузов сверкал в лучах угасающего солнца, отражая последние золотисто-оранжевые блики. Двигатель урчал низко, почти бархатно, как далёкий рокот грозы, и этот звук сливался с шорохом шин по мокрому асфальту, оставшемуся после ночного ливня. Марина сидела на пассажирском сиденье, прислонив висок к холодному стеклу, и смотрела на серые поля, раскинувшиеся до самого горизонта. Редкие деревья, тянули к небу свои ветви, будто молили о пощяде  тепла, Её сумка, потёртая, с выцветшим логотипом какой-то старой фирмы, лежала в багажнике, а на левом запястье мягко позвякивали два браслета: простой кожаный, чёрный, как уголь, парный с Богданом и Т/и и новый, от Артёма, с подвеской-вихрем из чёрного металла, где тонко вырезана буква "М". Браслеты плотно обхватывали кожу, скрывая тонкие белёсые шрамы — следы того дерьмового времени, о котором знали только самые близкие. Она до сих пор помнила, как он молча обнял её, прижал так, что она услышала, как колотится его сердце, и больше не лез с вопросами — но с тех пор между ними было что-то глубже слов, как невидимая нить. Её привычная колкость, острая, как нож, растаяла утром, когда она нашла у двери свёрток с браслетом и запиской от Артёма: "Для моего вихря". Теперь её взгляд был мягким, как вечерний свет, а сердце билось в новом, тёплом ритме, отдаваясь лёгкой дрожью в груди.

— Ну что, кроха, готова к дороге? — сказал Артём, кинув на неё быстрый взгляд. Его голос был тёплым, с хрипотцой, как шорох листвы на ветру, и в нём звенели нотки, от которых внутри неё тлели искры — не яркие, а глубокие, как угли в костре. Его тёмные волосы, слегка взъерошенные, падали на лоб, а руки, покрытые старыми шрамами, лежали на руле так уверенно, будто он сросся с этой тачкой.

Марина повернулась к нему, и её губы дрогнули в улыбке — открытой, чистой, без той язвительности, что раньше была её щитом. 

— Да, байкер. С тобой хоть на край света, — ответила она, и её голос был тихим, почти ласковым, как шелест травы. Она помедлила, глядя на его профиль — резкий, с лёгкой щетиной на подбородке и чуть кривоватым носом, — и добавила: — Спасибо, что выручил. Реально, без тебя бы пиздец был сегодня.

Артём вскинул бровь, но его улыбка стала шире, обнажая едва заметные морщинки в уголках глаз. 

— Да не за что, принцесса, — сказал он, и в его тоне мелькнула искренняя теплота. Он кивнул на её запястье, где поблёскивала подвеска. — Вихрь тебе идёт. С твоими браслетами — будто там и родился.

Она опустила взгляд на запястье, крутнула подвеску между пальцами — холодный металл приятно холодил кожу, контрастируя с её теплом, — и сказала: — Мне нравится. Очень. Ты охуенно придумал. — Её голос был мягким, как утренний туман, и она добавила, чуть наклонив голову: — А где ты такие шрамы нахватал? На руках... они как будто целую историю рассказывают. Как старые карты.

Он глянул на свои костяшки — белёсые отметины проступали на загорелой коже, словно шрамы от давно забытых войн, — и хмыкнул, коротко, с лёгкой тенью в голосе.

 — Байк, пара ебанутых гонок, один раз с грунтовки в кусты пиздец как улетел, — сказал он, и его голос стал чуть ниже, будто он провалился в воспоминания. — Жизнь, знаешь, не сахарная вещь. Колючки рвали, асфальт драл до костей. А ты их разглядываешь?

— Да, — призналась она, и её улыбка стала теплее, почти сияющей, как первые звёзды на закате. — Они красивые. Как твой хаос. Суровый, но... живой. И этот вихрь... он реально мой. — Она провела пальцем по кожаному браслету, чуть задев шрамы под ним, и её мысли на миг унеслись к Богдану — к тому, как он смотрел на неё тогда, с болью и любовью, не требуя объяснений.

Трасса тянулась ровной лентой, асфальт блестел, отражая последние лучи солнца, и редкие тачки проносились мимо, оставляя за собой шлейфы света и гудение моторов. Через какое-то время впереди замаячила заправка — мелкая, потасканная, с облупившейся вывеской, где буквы "АЗС" держались на честном слове, и двумя колонками под ржавым навесом, который скрипел на ветру. Артём свернул туда, плавно затормозив, и заглушил движок. 

— Бензин проверить надо, — сказал он, отстёгивая ремень. — Хочешь выйти?

— Да, — кивнула она, и её голос был почти мечтательным, как будто она уже представляла, что их ждёт дальше. — С тобой не скучно, байкер.

Он вылез первым, хлопнув дверью так, что эхо разнеслось по пустой заправке, и пошёл к колонке, а Марина выбралась следом, её кроссовки хрустнули по гравию, мелкие камешки разлетелись в стороны. Она прислонилась к боку Audi, чувствуя, как холод металла пробирается сквозь её ветровку, и вдохнула воздух — резкий, с запахом бензина, смешанным с влажной травой и слабым ароматом сырой земли от поля за дорогой. Солнце садилось, заливая небо оранжево-розовыми красками, и длинные тени от колонок тянулись по земле, как призрачные пальцы, цепляясь за её ноги. Артём закончил заправку, бросил пистолет обратно в гнездо с лёгким стуком и подошёл к ней, вытирая руки о край своей кожаной куртки — потёртой, с пятнами от масла и царапинами на рукавах. Его взгляд поймал её глаза — тёмные, глубокие, с лёгким блеском закатного света, — и его голос стал ниже, почти бархатным, обволакивающим, как вечерний сумрак:

— Знаешь, тот поцелуй под дождём... Хочешь ещё раз? Тут тихо, ни хера вокруг, только мы.

Марина замерла, её сердце ёкнуло в груди, и она почувствовала, как тепло хлынуло по щекам, от шеи до кончиков ушей, оставляя лёгкое покалывание. Она посмотрела ему в глаза, видя в них отблески заката, и тихо сказала: — Хочу. — Её голос дрожал от эмоций, и она добавила, почти шёпотом: — С тобой... хочу, пиздец как.

Он шагнул ближе, его тень накрыла её, как тёплое одеяло, и его рука легла ей на талию, сжимая с мягкой, но твёрдой уверенностью, прижимая её к машине. Холод Audi врезался в её спину, контрастируя с жаром его пальцев, который пробивался сквозь ткань её одежды, и она оказалась прижата к кузову, не в силах двинуться. Он наклонился медленно, его лицо было так близко, что она уловила запах кожи, бензина и чего-то тёплого, его собственного — как смесь дыма и металла. Её дыхание сбилось, ресницы дрогнули, она закрыла глаза, и его губы накрыли её — сначала мягко, как касание ветра, а затем глубже, когда она ответила, прижавшись к нему всем телом. Его вторая рука скользнула ей на шею, пальцы запутались в её волосах, слегка сжали их у корней, и поцелуй стал тёплым, с лёгким огнём, который разгорался медленно, но неотвратимо. Её руки легли ему на грудь, чувствуя твёрдость его мышц под курткой и слабую вибрацию его дыхания, и она растворилась в этом — в его тепле, в лёгком привкусе кофе и сигарет на его губах, в том, как его грудь поднималась чуть быстрее, чем обычно. Поцелуй длился почти две минуты, пока она не отстранилась, задыхаясь, её ладони упёрлись в его грудь, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

— Это был мой первый, знаешь, — выдохнула она, и её щёки пылали, как закатное небо. — По-настоящему...— Артём улыбнулся — нежно, с лёгким удивлением, и его глаза блеснули теплом. 

— Первый, да? Ну я польщён, принцесс — сказал он, и его голос был хриплым, искренним, с ноткой гордости. — Как тебе такой опыт?

— Пиздец как хорошо, — призналась она, пряча лицо в его куртке, вдыхая его запах, который стал для неё родным — кожа, бензин и что-то ещё, тёплое, как летний асфальт после дождя. — С тобой... всё не так, как я думала.

Он обнял её, притянув ближе, и шепнул ей на ухо: — С тобой тоже, принцесса, — и его дыхание коснулось её кожи, оставляя лёгкий жар, от которого по спине побежали мурашки. Они вернулись в машину, и Audi снова заурчала, унося их дальше по трассе, где небо уже темнело, а первые звёзды пробивались сквозь облака.

К Гадячу они подъехали, когда солнце окончательно ушло, оставив небо в глубоких синих тонах, усыпанное звёздами, словно кто-то пролил горсть бриллиантов. Машина остановилась у дома тёти — старого, с облупившейся жёлтой краской на стенах, потрескавшейся от времени, и покосившимся деревянным забором, который скрипел на ветру, как старик, ворчащий на погоду. Редкие фонари вдоль улицы отбрасывали золотистые пятна на мокрый асфальт, и где-то вдалеке лаяла собака, её голос эхом разносился в ночной тишине, добавляя деревенского уюта. Марина сидела в салоне, глядя на знакомый силуэт дома — низкие окна с потёртыми занавесками, крыльцо с облупившейся краской, — но её пальцы не спешили отстёгивать ремень. Она теребила подвеску-вихрь, чувствуя холод металла под пальцами и тепло, исходящее от Артёма, который сидел рядом, не выключая двигатель, и смотрел на неё с лёгкой улыбкой.

— Приехали, принцесса, — сказал он, и его голос был низким, тёплым, с той хрипотцой, что пробирала её до костей. — Или хочешь ещё погонять по ночным дорогам?

Она повернулась к нему, её волосы, чуть растрёпанные ветром, упали на лицо, и она убрала прядь за ухо, улыбнувшись — мягко, без былой резкости. 

— Нет, байкер, надо зайти к тёте, — ответила она, и её голос был почти умоляющим, дрожащим от желания остаться с ним. — Но... не уезжай сразу, ладно? Мне тут недолго, а потом... побудь со мной ещё. Не хочу, чтобы ты пиздец как свалил.

Артём кивнул, его тёмные глаза поймали её взгляд, и в них мелькнула искренняя нежность, смешанная с чем-то глубоким, почти осязаемым.

 — Не свалю, кроха. Жду тебя сколько надо, хоть до утра, — сказал он, протягивая руку и сжимая её пальцы, чуть задев браслеты, под которыми прятались её шрамы. Его прикосновение было тёплым, уверенным, почти обжигающим, и она сжала его руку в ответ, чувствуя, как пульс бьётся в висках, а внутри разливается тепло, которого она раньше не знала — как будто кто-то разжёг костёр в её груди.

Она вышла из машины, её кроссовки мягко ступили на гравий, хрустнувший под ногами, и забрала сумку из багажника, ощущая, как прохладный вечерний воздух касается её щёк, оставляя лёгкий холодок. У двери она обернулась, бросив на него быстрый взгляд через плечо — её волосы заколыхались на ветру, и она увидела, как он прислонился к Audi, скрестив руки на груди, и помахал ей с мягкой улыбкой. Его силуэт в свете фонаря — широкие плечи, чуть сутулая осанка, тёмные волосы, падающие на глаза, — казался таким родным, что у неё защемило в груди, как от тоски по чему-то, чего она ещё не потеряла. Сделав быструю фотографию она рванула к дому. Внутри дома её встретил знакомый запах старого дерева, сладковатого варенья и чуть пригоревшего теста — тётя, невысокая, с растрёпанными седыми волосами, завязанными в неряшливый пучок, суетилась у плиты, бормоча что-то про опоздание и "эти ёбаные поезда, что никогда не ходят вовремя". Марина передала банки с вареньем, которые мама велела отвезти, — стеклянные, холодные, с липкими крышками, — выслушала тираду о том, как Богдан "всё время пиздец как занят с этой Т/и, а ты, Маринка, хоть бы маме с папой помогала чаще", и пообещала заехать ещё, когда будет в Гадяче. Тётя, смягчившись, сунула ей свёрток с пирогом — тёплый, завёрнутый в старую газету, пахнущий яблоками и корицей, — со словами: "Для родителей, скажи маме, чтоб не пиздела, что голодная ездишь". Марина вышла обратно через двадцать минут, прижимая свёрток к груди и чувствуя, как сердце стучит в предвкушении, как будто она возвращалась не к машине, а к чему-то большему.

Артём всё ещё ждал, сидя на капоте, и его тёмные волосы шевелились на ветру, а кожаная куртка блестела в свете фонаря, отражая слабые отблески, как чёрное зеркало. Увидев её, он спрыгнул с лёгкостью, словно кот, и пошёл навстречу, его ботинки хрустнули по гравию, и он забрал свёрток из её рук, коснувшись её пальцев — его кожа была тёплой, чуть шершавой, и это прикосновение пробило её током до самых костей.

— Быстро управилась, — сказал он, и его улыбка была тёплой, с лёгким огнём в уголках глаз, где проступали тонкие морщинки. — Это что, пирог? Твоя тётя, меня кормит, даже не зная?

Марина засмеялась — тихо, мелодично, и этот звук разнёсся в ночной тишине, как звон колокольчика, отражаясь от старых стен дома. 

— Ага. Сказала, чтоб дома передала маме с папой. Теперь делиться придётся, байкер, — сказала она, и её голос стал тише, почти интимным, как шёпот ветра в камышах. Она шагнула ближе, глядя ему в глаза, где звёзды отражались, как в тёмной воде: — Поехали куда-нибудь? Не хочу сразу домой к маме с папой. Богдан, наверное, с Т/и, мама будет пиздец как ворчать, папа начнёт допрос... а я хочу с тобой. Просто с тобой.

Его взгляд потемнел, но не от тени — от чего-то живого, тёплого, с искрой, которая обещала больше, чем слова. Он кивнул, его губы дрогнули в полуулыбке, и он открыл ей дверь, его рука скользнула по её плечу, оставляя лёгкий жар на коже даже через ветровку. — Куда скажешь, кроха, — сказал он мягко, и через минуту Audi снова урчала, унося их прочь от дома тёти. Они ехали в тишине, но она была уютной, как тёплый плед в холодный вечер, нарушаемая только низким гулом двигателя и редкими шорохами ветра в приоткрытом окне. Артём свернул с главной дороги на узкую грунтовку, усыпанную мелкими камнями, которые хрустели под колёсами, и остановился на берегу реки. Вода сверкала, отражая звёзды, как чёрное зеркало, а камыши, высокие и сухие, шуршали под ветром, словно шептались о чём-то своём. Он заглушил двигатель, и ночь окутала их — глубокая, живая, с плеском воды, далёким криком ночной птицы и ароматом мокрой травы, смешанным с лёгкой сыростью речного воздуха.

Марина вышла из машины, её кроссовки утонули в мягкой земле у берега, и она вдохнула прохладный воздух, чувствуя, как он наполняет лёгкие, охлаждая разгорячённое тело. Её волосы заколыхались на ветру, касаясь щёк, и она обернулась к нему, её глаза блестели, как звёзды над рекой, отражая лунный свет. Артём подошёл, встав рядом, и его плечо коснулось её, посылая волну тепла по её телу, от которой её кожа покрылась мурашками. Она посмотрела на его руки — шрамы на костяшках белели в лунном свете, проступая сквозь загар, как старые карты приключений, и она протянула ладонь, коснувшись их кончиками пальцев, чувствуя их шершавость.

— Твои шрамы... они реально как история, — сказала она тихо, и её голос был полон нежности, с лёгкой искрой восхищения. — А мои... — Она замялась, подняла левую руку и сдвинула браслеты, открывая тонкие белёсые линии на запястье, чуть поблёскивающие в свете луны. — Мои не такие. Просто... было пиздец как темно когда-то.

Артём смотрел на её шрамы, и его лицо стало мягче, но глаза загорелись — не жалостью, а чем-то живым, тёплым, почти обжигающим. Он взял её руку, провёл пальцем по линиям, и его прикосновение было нежным, как лепесток, но с лёгким жаром, от которого её сердце дрогнуло. 

— Они красивые, потому что ты здесь, кроха. Со мной, — сказал он, и его голос был хриплым, полным чувства. — Ты прошла через своё дерьмо и осталась. Мои тоже не подарок — байк, драки, кусты... Один раз думал, что пиздец, не встану. Но теперь этот хаос лучше, с тобой.

Её глаза заблестели, слёзы дрожали на ресницах, но она улыбнулась и шагнула к нему, обнимая за талию. Её руки скользнули под его куртку, чувствуя тепло его тела сквозь толстовку, и она прижалась к нему, вдыхая запах кожи, бензина и чего-то пряного, его собственного. 

— Ты растопил меня, байкер, — прошептала она, уткнувшись лицом в его грудь, где слышала, как бьётся его сердце. — Я раньше пиздец как боялась открываться. Дома с мамой и папой проще молчать, с Богданом проще шутить, а с тобой... всё легко. Всё настоящее.

Он обнял её в ответ, притянув так крепко, что она почувствовала его дыхание на своей макушке, и его пальцы запутались в её волосах, мягких и чуть спутанных от ветра, поглаживая их с нежностью и лёгким огнём. 

— Ты мой вихрь, принцесса, — сказал он тихо, и его голос был как тёплый ветер с искрами. — Мой свет. И я никуда не свалю, блядь, никогда.

Они стояли так долго, слушая реку — её мягкий плеск, как шёпот, смешивался с шорохом камышей и далёким уханьем совы где-то в зарослях. Потом они сели на капот Audi, деля тёткин пирог — тёплый, рассыпчатый, с кусочками яблок, которые таяли во рту. Марина смеялась, когда крошки падали на её ветровку, оставляя белые пятна, а Артём вытирал ей щёку большим пальцем, его кожа была тёплой и чуть шершавой, оставляя след, от которого её щека горела. Она поймала его руку, прижала к своей щеке и сказала, глядя в глаза, где отражались звёзды:

— Знаешь, я домой не хочу пока. Там мама с папой, Богдан, наверное, с Т/и... а я хочу тут. С тобой. Здесь всё по-другому.

Он улыбнулся, притянул её ближе, так что она оказалась почти у него на коленях, чувствуя тепло его тела через джинсы и куртку. 

— Тогда останемся, кроха, — шепнул он, и его голос был как тёплый ветер с искрами. — Хоть до утра. Твой хаос — мой, и этот вихрь — наш.

Она прижалась к нему, положив голову ему на плечо, и они сидели так, глядя на звёзды, которые сияли ярче с каждой минутой, отражаясь в реке, как в зеркале. Река шептала свои тайны, и в какой-то момент Марина подняла голову, посмотрела на него — её глаза сияли, как лунный свет на воде, полные нежности и лёгкого огня. Она провела пальцем по его щеке, коснулась щетины, колючей и тёплой, и её голос дрогнул:

— Поцелуй меня ещё раз, байкер. Здесь, у реки. Хочу, чтобы это было наше.

Его глаза загорелись — нежно, но с той искрой, которая заставила её дыхание сбиться. Он наклонился к ней медленно, его рука легла ей на талию, притягивая с мягкой силой, а вторая скользнула на шею, пальцы чуть сжали волосы у корней. Их губы встретились, и поцелуй был тёплым, глубоким, как река под звёздами, полным нежности и лёгкого огня. Она обняла его за шею, её пальцы запутались в его волосах, влажных от ночной прохлады, и она растворилась в этом ощущении — в его тепле, в лёгком вкусе пирога и кофе на его губах, в том, как его дыхание смешивалось с её. Его рука на её талии сжалась чуть сильнее, и она почувствовала, как огонь внутри неё разгорается, но остаётся тёплым, не сжигающим. Поцелуй длился долго, пока звёзды не закружились перед глазами, и когда они отстранились, её щёки горели, а дыхание сбивалось.

— Это... как свет с искрами, — прошептала она, и её голос был полон тепла, дрожащий от эмоций. — С тобой всё так, байкер.

Он прижал её к себе, его губы коснулись её макушки, вдохнув запах её волос — травы, ветра и чего-то сладкого, — и сказал: — Ты мой огонь, кроха. Мягкий, но живой, блядь.

Они легли на капот, укрытые его курткой — потёртой, пахнущей кожей и дорогой, — и смотрели, как звёзды бледнеют, уступая место первым лучам. Небо на востоке окрасилось в розовые и золотые тона, и рассвет пришёл тихо, как обещание нового дня. Река засверкала, отражая утренний свет, и камыши зашуршали громче, шевелясь под лёгким ветром, приветствуя солнце. Марина прижалась к Артёму, её рука лежала на его груди, чувствуя, как бьётся его сердце под толстовкой, тёплое и сильное. Они лежали, обнявшись, и первые лучи солнца согревали их лица, пробиваясь сквозь утренний туман, который поднимался от воды тонкими белыми струйками. Она подняла голову, посмотрела в его глаза — тёмные, с золотыми искрами от света, глубокие, как река, — и её голос стал ниже, хриплым от желания, которое копилось всю ночь:

— Поцелуй меня ещё раз, байкер. Последний раз здесь. Хочу тебя так, чтобы пиздец, до дрожи.

Его глаза вспыхнули диким, необузданным огнём, и он рывком притянул её к себе, усаживая на свои колени с такой силой, что она ахнула, её дыхание сорвалось с губ коротким звуком. Его руки обхватили её талию, пальцы впились в её бока, сминая ткань ветровки, сжимая её так, что она почувствовала каждый изгиб его ладоней, и он прижал её к себе, стирая между ними любое расстояние. Его грудь вздымалась тяжело, тепло его тела обжигало её даже через одежду, и он наклонился к ней, его дыхание — горячее, рваное — обожгло её губы, оставляя привкус утреннего ветра. Их губы столкнулись с яростной страстью, как две стихии, что больше не могли ждать — жадной, голодной, срывающей всё, что было до этого. Она ответила мгновенно, её руки скользнули под его куртку, ногти вцепились в его спину через толстовку, оставляя лёгкие следы, и она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как жар его груди сливается с её собственным. Его язык ворвался к ней, дерзкий, требовательный, исследуя её с такой уверенностью, что она застонала — громко, не сдерживаясь, — и звук утонул в шорохе камышей. Её тело задрожало, ноги подогнулись, и она вцепилась в него сильнее, её пальцы сжали его плечи, чувствуя твёрдость мышц. Его руки скользнули в её волосы, вцепились в них, потянули с резкой нежностью, откидывая её голову назад, и он углубил поцелуй, куснув её нижнюю губу — не мягко, а с лёгкой грубостью, от чего её кровь закипела, а сердце заколотилось в бешеном ритме, отдаваясь в ушах. Поцелуй был долгим, яростным, срывающим дыхание, с привкусом соли и их общего огня, пока они не оторвались друг от друга, задыхаясь, её лоб упёрся в его, губы горели, а глаза сияли, как солнце над рекой.

— Ебать, кроха, — выдохнул он, его голос был низким, сорванным, полным страсти и остатков нежности, и его грудь вздымалась, как после гонки. — Ты... ты меня, блядь, сжигаешь заживо.

Она засмеялась — хрипло, с искрами в голосе, — и прижалась к нему, её щёки пылали, а руки дрожали, всё ещё сжимая его куртку. — Ты тоже, байкер. Это... это было как буря, — сказала она, и её голос дрожал от эмоций. — Хочу ещё, но, сука, не вывезу уже. С тобой всё слишком сильно.

Он провёл пальцами по её губам, всё ещё горячим и чуть припухшим от поцелуя, и шепнул, его голос был хриплым, как после крика: — Ты мой вихрь, принцесса. И этот огонь — наш.

Марина сползла с его коленей, всё ещё чувствуя жар его рук на своей талии, и сказала, её голос стал тише, но всё ещё дрожал:
— Поехали домой, байкер. Мама с папой уже, наверное, охуели от беспокойства. Но я пиздец как рада, что мы были здесь.

Он помог ей спуститься с капота, его руки задержались на её талии чуть дольше, чем нужно, и Audi снова заурчала, оживая в утренней тишине. Солнце поднималось выше, заливая поля золотым светом, и лучи пробивались сквозь редкие облака, рисуя длинные тени на дороге. Марина держала его руку, её пальцы переплелись с его, чувствуя шрамы на его костяшках — тёплые, шершавые, живые, как её собственные под браслетами. Дорога домой была спокойной, ветер врывался в приоткрытое окно, играя с её волосами, и она смотрела на него — на его профиль, на то, как он щурится от солнца, и чувствовала, что её хаос теперь не просто её, а их общий.

У дома — двухэтажного, с аккуратным садом, где росли старые яблони, и ржавым велосипедом у крыльца — мама вышла на порог, её растрёпанные после сна волосы торчали в разные стороны, а в руках она сжимала полотенце.

 — Марина! Где ты была всю ночь? — крикнула она, её голос был резким, но с ноткой тревоги. — Богдан звонил, ужас как волновался, сказал, что ты с каким-то байкером!

Марина улыбнулась, не отпуская руки Артёма, и сказала, её голос был спокойным, но тёплым: — Мам, я в порядке. Это Артём, он меня привёз.

Мама прищурилась, её взгляд скользнул по нему — от потёртой куртки до шрамов на руках, — и она хмыкнула: — Тот байкер, да? Заходи, чаем угощу, а то папа сейчас выйдет и пиздец, допрос устроит. Богдану скажу, что ты цела, а то и тебе и твоему байкеру влетит.

Артём кивнул, бросив на Марину взгляд, полный нежности и искр, и они шагнули к дому. Она знала, что мама будет пиздец как ворчать, папа начнёт свои вопросы, а Богдан, зная её шрамы, поймёт, что сестра нашла того, кто принял её целиком — с её тьмой, её хаосом. Но теперь этот хаос был частью чего-то тёплого, с яростным огнём, который не сжигал, а грел, и Артём шёл рядом, держа её руку, как обещание, что это только начало.