Дом - милый дом
— Слушай... — сказал он медленно, опуская гитару, будто стараясь понять, готов ли он.
— Да? Что—то не так? — тебя накрыло лёгкой волной тревожности, голос дрогнул, как струна, которую слегка задели.
Богдан покачал головой, глядя на гитару, лежащую теперь на коленях. Его пальцы замерли на грифе, словно он всё ещё искал правильный аккорд для своих мыслей. Потом он поднял взгляд, поймав твои глаза — в них было что—то тёплое, но уязвимое, как утренний свет сквозь дымку.
— Нет, всё так. Просто... Я давно думал над этим. Я хочу купить эту квартиру, специально для нас.
Ты замерла, кружка с кофе чуть наклонилась в твоих руках, и горячая капля упала на диван, оставив тёмное пятнышко. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и лёгкие одновременно, как облака перед дождём. Ты поставила кружку на столик, вытирая ладонь о пижаму, и посмотрела на него внимательнее.
— Для нас? — переспросила ты тихо, будто пробуя слова на вкус. — Ты серьёзно?
Белокурый кивнул, уголки губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке. Он провёл рукой по волосам, чуть растрёпав их, и откинулся на спинку дивана, глядя в потолок, словно там была подсказка, как продолжить.
— Да. Серьёзно. Эта дорога, заправка, всё, что было вчера, да и в целом между нами... Я понял, что не хочу больше просто ехать куда—то. Хочу остановиться. Здесь, с тобой. Эта квартира...С неё всё началось, помнишь?
Ты поставила кружку на стеклянный столик, и её дно звякнуло о поверхность, как звук сохранения прогресса. Его слова ударили в тебя — медленно, но сильно, как лаги в перегруженном лобби, которые заставляют остановиться и переосмыслить стратегию. Ты вспомнила тот первый день здесь. Для тебя Кирса — это был не просто блогер, которого ты знала по аватарке, — он был живым, настоящим, с дрожью в голосе и тенью в глазах, которую не спрячешь за экраном. И ты тоже ожила — не для зрителей, а для себя, для него. Первый поцелуй случился на этом балконе, по пьяне в честь твоего дня рождения, когда Киев за стеклом мигнул огнями, будто подтверждая конец уровня, а алкоголь расплывался теплом в вашей крови. Ночь закончилась тем, что вы заснули на кровати, и ты лежала, слушая его дыхание, не зная, к чему это может привести.
— Помню, — сказала ты тихо, и голос дрогнул, как звук, заглушённый шумом вентилятора компьютера. — Это был первый раз, когда я поняла, что ты не просто парень из видео, которого я видела на ютубе. Ты был... живым — настоящим, с чем—то, что не зарендеришь. И я тоже ожила — не для чата, а внутри.
Возлюбленный кивнул, выпрямляясь, и его тень легла на пол, длинная и тонкая, как полоса загрузки на экране. Он шагнул к тебе, ближе, и запах его кожи — чуть солёный, с ноткой кофе и пластика от геймпада — окутал тебя, как знакомый интерфейс любимой игры.
— Тогда я и влюбился, — сказал он, и его голос был хриплым, будто он впервые озвучил это не в Discord, а вживую. — Ты сидела на балконе с этой сигаретой и говорила про себя, про жизнь. Камеры уже не снимали, а я смотрел на тебя и думал: Вот оно. Вот ради чего я жму "старт" каждый раз — чтобы найти тебя. С того дня эта квартира стала для меня не просто сеттингом для видео. Это был наш первый чекпоинт так сказать. И вчера, на заправке, я понял, что хочу пройти этот уровень до конца — купить её, чтобы она была нашей. Чтобы всё, что между нами, осталось здесь, в этих стенах.
Ты сглотнула, чувствуя, как горло сжимается от его слов, и шагнула к нему, касаясь его руки. Пальцы легли на его запястье, там, где шрамы пересекались с буквами "Ты", и кожа была горячей, живой, пульсирующей под твоим прикосновением — не для стрима, а для вас двоих.
— Без старых теней, без того, что я оставил в тех браслетах. Я хочу, чтобы она стала нашей.
Ты молчала, чувствуя, как его слова оседают в груди, тёплые и шершавые, как песок с того пляжа в Черноморке. За окном Киев гудел своей утренней жизнью — машины, шаги прохожих, далёкий звон трамвая, — но здесь, на 12—м этаже, время будто замедлилось. Собаки подняли головы от коврика, уши шевельнулись, словно они тоже ждали твоего ответа.
— Богдан... — начала ты, подбирая слова. — Это большой шаг. Ты уверен, что готов? После всего, что ты мне вчера рассказал, после этих шрамов... Ты правда хочешь привязаться к чему—то такому... постоянному?
Возлюбленный сглотнул, взгляд метнулся к своим запястьям, где буквы "Ты" едва держались, выцветшие, но живые. Он сжал кулаки, потом разжал, и его голос стал ниже, глубже, как гул двигателя "Challenger"a на трассе.
— Именно поэтому я и хочу. Эти шрамы — они не конец, как ты сказала. Они начало. Я устал бежать, прятаться, носить эту тяжесть в одиночку. Ты была рядом вчера, когда я бросил браслеты, когда я показал тебе всё это... дерьмо внутри. И ты не ушла. С тобой я чувствую, что могу быть не просто тенью. Я хочу, чтобы эта квартира стала местом, где я это докажу — себе, тебе.
Ты коснулась его руки, чувствуя тепло кожи и лёгкую дрожь под пальцами.
— А что, если эта пустота вернётся? — спросила ты тихо, но твёрдо. — Ты сам сказал, что боишься. Что будет, если она снова накроет тебя здесь, в этих стенах?
Бодя повернулся к тебе, глаза поймали твои, и в них мелькнула смесь страха и решимости — как свет фар в ночи, пробивающий тьму.
— Тогда я буду бороться. Не один, а с тобой. Я не обещаю, что она не вернётся, — голос дрогнул, но он продолжил. — Но я обещаю, что не спрячусь снова. Не надену браслеты, не возьму лезвие. Эта квартира... Она будет нашим якорем. Я хочу, чтобы тут было место, где я смогу сыграть тебе что—то новое, где собаки будут бегать по этому полу, где мы будем пить кофе каждое утро и смотреть на этот город. Я устал от временного, знаешь? Хочу настоящего.
Ты улыбнулась, чувствуя, как тревога растворяется, уступая место чему—то лёгкому, как ветер за окном. Ты сжала его руку сильнее, и твои пальцы легли поверх выцветших букв "Ты".
— Хорошо, — сказала ты наконец. — Давай купим её. Но с одним условием.
Кирса приподнял бровь, уголок губ дёрнулся в любопытной усмешке.
— Какое ещё условие?
— Ты напишешь песню. Не просто сыграешь, а напишешь. О нас, о дороге, о том, что мы оставили позади и что нашли здесь. Я хочу, чтобы эта квартира началась с чего—то твоего — живого, настоящего. — Парень рассмеялся — тихо, но искренне, и этот звук был как первый аккорд новой мелодии. Он подтянул гитару ближе, положив её на колени, и кивнул.
— Договорились. Я напишу. Может, даже сегодня начну. Но ты будешь первой, кто её услышит, ладно?
Ты кивнула, откинувшись на спинку дивана рядом с ним. Собаки, почуяв перемену в настроении, подбежали ближе, тыкая носами в твои ноги, и ты рассмеялась, потрепав их по загривкам. За окном Киев шумел, высокий и холодный, но внутри квартиры было тепло — не только от подогрева пола, но от чего—то большего, что начинало расти между вами.
— Уберемся перед покупкой?
— Хорошо. Но если мы убираемся, ты берёшь кухню. Эти кофейные пятна на столешнице — твоя территория, я туда не полезу.
Он фыркнул, бросив на тебя взгляд, полный притворного возмущения, и шагнул к раковине, где уже стояла пустая кофейная кружка с коричневым осадком на дне.
— Это не пятна, это следы вдохновения, — сказал он, но уголки губ дрогнули в усмешке. — Ладно, кухня моя. А ты займись гостиной — собаки натаскали туда полполя, пока мы спали.
Следующие часы прошли в странном, но уютном ритме. Ты двигалась по гостиной, разбирая рюкзак и расставляя вещи: пара книг — потрёпанный томик Буковски и сборник стихов, которые ты читала в дороге, — легли на полку у дивана; зарядка для телефона заняла место у розетки; лёгкий шарф, который ты накидывала на плечи в машине, повис на спинке стула. Стеклянный столик блестел после того, как ты протёрла его влажной тряпкой, убирая пыль и следы лап. Собаки путались под ногами, то и дело пытаясь утащить что—нибудь — один носок уже исчез под диваном, пока ты не заметила, а кусок картона из коробки, найденной в шкафу, оказался разодран на мелкие клочки. Их шерсть — светлая, с песочными подпалинами — оседала на ковре, и ты улыбалась, глядя, как они гоняются друг за другом, будто празднуют этот новый день.
На кухне Богдан включил воду, и её шум смешивался с тихим звоном посуды. Он скрёб столешницу губкой, убирая кофейные разводы, которые оставил утром, и протирал глянцевую поверхность до блеска. Кофемашина загудела, выпуская пар, когда он решил проверить её — запах свежесваренного кофе поплыл по квартире, смешиваясь с ароматом моющего средства с лимонной ноткой. Он бросал короткие взгляды на свои запястья, где кожа казалась голой без браслетов — свежие порезы уже покрылись тонкой коркой, а старые шрамы белели, как выцветшие линии на старой карте. Свобода? — подумал он, и это слово было горьким и сладким одновременно. — Или просто ещё один шанс не сорваться?
Ты включила музыку на телефоне, оставив его на подоконнике в спальне, и мелодия "Океан Ельзи" — "Без бою", с её мягкими гитарными переборами и тёплым голосом Вакарчука — разливалась по квартире, как свет через щели в занавесках. Ты выглянула в кухню, где Бодя стоял у раковины, с мокрой тряпкой в руках, и смотрел на свои запястья с таким видом, будто видел их впервые. Ты подошла сзади, обняла его за талию, прижавшись щекой к его спине, и вдохнула запах кофе, смешанный с его теплом — чуть солёным, чуть дымным, как после долгой дороги.
— Ну что, чисто? — спросила ты, чувствуя, как его мышцы напряглись на миг, а потом расслабились под твоими руками.
Кирса повернулся в твоих объятиях, и его губы коснулись твоего виска — лёгкое, почти невесомое касание, но оно было как якорь.
— Чисто. Как новый старт, — сказал он, и его голос был низким, чуть хриплым, как после долгого молчания. — Теперь только бумаги подписать. Ты готова?
Ты отстранилась, глядя ему в глаза — цвета шоколадного агата, с глубиной, в которой можно было утонуть, но теперь там был свет, пробивающийся сквозь вчерашнюю тьму, как солнце сквозь облака.
— Готова. Но переоденься сначала. В этой футболке ты похож на рокера, который неделю не вылезал из тура. Если мы идём за ключами, надо выглядеть чуть серьёзнее.
Он рассмеялся — коротко, но искренне, и этот звук был как аккорд, которого не хватало в его утренней мелодии. Отложив тряпку на край раковины, он пошёл в спальню, бросив через плечо:
— Тогда и ты найди что—то без собачьей шерсти. Мы должны впечатлить риелтора, а не пугать её.
Через полчаса вы стояли у лифта, готовые к новому шагу. Ты надела джинсы и белую рубашку, чуть помятую, но чистую, а волосы убрала в небрежный хвост. Богдан выбрал чёрную футболку без логотипов — простую, но аккуратную — и накинул лёгкую куртку, которая пахла кожей и ветром с трассы. Собаки проводили вас до двери, поскуливая и тыкая носами в твои ноги, и ты присела, потрепав их по загривкам.
— Скоро вернёмся. С чем—нибудь вкусным, обещаю, — сказала ты, и их уши дрогнули, будто они поверили.
В паркинге "Challenger" ждал вас, его фиолетовый кузов блестел под холодным светом ламп, как кусок ночи, застрявший в бетоне. Богдан открыл дверь, и запах бензина, кожи и вчерашней дороги ударил в нос — знакомый, почти родной. Вы сели, и двигатель зарычал, низко и уверенно, унося вас на улицы Печерска.
Дорога до агентства заняла двадцать минут, но время тянулось медленно, как асфальт под шинами. Киев шумел вокруг — пробки на Леси Украинки заставляли машины ползти, гудки резали воздух, запах бензина смешивался с ароматом горячих хот—догов от уличных ларьков. Белокурый вёл молча, правая рука лежала на руле, а левая — на твоём колене, пальцы сжимали ткань джинсов, как вчера на трассе, когда он боялся отпустить тебя, отпустить этот момент. Ты смотрела в окно, на высотки, сверкающие стёклами, на прохожих с зонтами и кофе в руках, и чувствовала, как сердце бьётся быстрее — не от страха, а от предвкушения, от того, что этот день станет точкой, от которой вы начнёте отсчёт.
Офис риелтора был маленьким, с белыми стенами и запахом бумаги и чернил. Женщина лет сорока, с усталой улыбкой и тонкими очками на носу, встретила вас, протянув стопку документов. Подписи заняли минут десять — Богдан ставил свою роспись уверенно, но ты заметила, как его пальцы дрогнули на последней странице, когда ручка чуть соскользнула, оставив тонкую царапину на бумаге. Он сжал губы, но ничего не сказал, а риелтор только кивнула, будто привыкла к таким мелочам. Наконец она протянула вам ключи — два серебристых ключа на простом брелоке, холодных на ощупь, но тяжёлых от смысла.
— Поздравляю, — сказала она, пожимая вам руки. — Теперь это ваш дом.
Вы вышли на улицу, и холодный ветер ударил в лицо, принеся запах асфальта и далёкого дыма. Кирса остановился у "Challenger"a, глядя на ключи в своей ладони. Солнце пробилось сквозь облака, и луч отразился от металла, ослепив на миг. Он сжал их в кулаке, повернулся к тебе и взял твою руку, переплетая пальцы с твоими.
— Это реально, да? — спросил он тихо, и его голос был почти шёпотом, будто он боялся спугнуть момент. В его глазах мелькнула тень — не страха, а удивления, что он дошёл до этого, что он стоит здесь, с тобой, с ключами от дома.
Ты кивнула, сжимая его руку в ответ, чувствуя холод ключей через его кожу.
— Реально. Наш дом, Бодя. Теперь можно жить — не выживать, а жить.
Он улыбнулся — не натянуто, а так, будто тяжесть, которую он носил годами, рассыпалась в пыль и унеслась ветром. Вы сели в машину, и двигатель снова зарычал, унося вас обратно к новостройке. За окном мелькали улицы Печерска — фонари, деревья, лица прохожих, — но теперь они были не просто фоном, а частью карты, которую вы начали рисовать вместе.
Когда вы вернулись, собаки встретили вас у двери, виляя хвостами так, что их шерсть — светлая, с песочными подпалинами — взлетала мелкими облачками в воздух. Они тыкались влажными носами в сумку, где лежали обещанные лакомства — пара булочек с корицей из кафе у агентства, ещё тёплых, с липким сахарным налётом, который приставал к пальцам. Квартира пахла кофе, чистотой и чем—то неуловимым — началом, как запах земли после дождя, когда всё ещё впереди. Возлюбленный бросил ключи на стеклянный столик, и их звон — резкий, металлический — эхом отозвался в пустой комнате, отразившись от белых стен и высокого потолка.
Ты рухнула на диван, расслабившись так, что подушки чуть скрипнули под твоим весом, и рассмеялась, глядя на потолок, где свет из окна рисовал тонкие тени от гирлянды, которую вы так и не сняли.
— Интересно, как отреагируют подписчики, когда узнают, что больше не будет рум—туров из года в год? — сказала ты, и голос был лёгким, с ноткой усталости после долгого дня, но довольным, как после удачного стрима.
Богдан стоял у окна, глядя на Киев, который мерцал за стеклом — огни Днепра, фонари Печерска, высотки, похожие на звёзды, упавшие на землю. Он повернулся к тебе, уголки губ дрогнули в слабой улыбке, и свет поймал его волосы, высветив золотистые пряди, которые он обычно прятал под кепкой для видео.
— Мне без разницы, главное, что это наше, — сказал он, и в его голосе была твёрдость, как в аккорде, который он брал на гитаре, когда хотел закончить песню.
Но прежде чем он успел продолжить, твой телефон, лежащий на диване, завибрировал, экран засветился, и ты увидела знакомый номер — папа. Ты взяла трубку, чувствуя, как сердце стукнуло чуть сильнее от радости, что он снова на связи.
— Алло, пап? — сказала ты, садясь прямее, и собаки тут же подбежали, тыкая носами в твои колени.
— Привет, солнышко, — голос отца был низким, чуть усталым, но полным тепла, как мягкий плед, которым он укрывал тебя в детстве. На фоне слышался слабый гул ветра и далёкие шаги — он, видимо, был на базе, но уже в безопасности. — Чем занята моя девочка? Не разбудил?
Ты улыбнулась, глядя на Богдана, который прислонился к косяку, жуя булочку и наблюдая за тобой с лёгким любопытством.
— Нет, пап, не разбудил. Мы только что вернулись. А ты как? Всё хорошо?
— Всё хорошо, дочка. Обжился тут потихоньку, после всего, — сказал он, и ты услышала, как он кашлянул, будто отгоняя тень тех лет, когда ты не знала, жив ли он. — А у тебя что нового? Снимаешь свои ролики или отдыхаешь наконец?
Ты сглотнула, чувствуя, как его голос греет тебя, как в детстве, когда он рассказывал сказки перед сном, даже если приходил поздно со службы.
— Мы квартиру купили, пап. Сегодня подписали бумаги. Ту самую, где мы снимали первое видео с Богданом. Теперь она наша.
На том конце наступила пауза, и ты почти видела, как он улыбается, чуть щуря глаза, как делал всегда, когда был рад. Потом он рассмеялся — тихо, но искренне, и этот звук был как старый патефон, который он включал по вечерам, когда мама ещё была жива.
— Серьёзно? Вот это вы молодцы, солнышко. Я помню то видео — вы там такие живые были, прямо светились. Значит, решили осесть? А как отдохнули этим летом?
Ты кивнула, хотя он не мог этого видеть, и бросила взгляд на Богдана, который теперь подошёл ближе, присев рядом на диван.
— Да, пап, были в Черноморке. Купались, гуляли по пляжу. Собаки с нами носились, песок потом везде был — в машине, в волосах. А потом решили, что хватит скитаться — пора жить по—настоящему.
Отец снова рассмеялся, и ты услышала, как он хлопнул ладонью по столу — привычка, которая всегда выдавала его радость.
— Ну, здорово. А то я всё переживал, когда пропал, что ты там одна по дорогам мотаешься. Богдан как с тобой? Заботится?
Ты улыбнулась, чувствуя, как тепло его голоса обволакивает тебя, как в те времена, когда он возвращался домой и брал тебя на руки, несмотря на усталость.
— Заботится, пап. Он тут, рядом. Это мы вместе решили — он даже убирался сегодня, представляешь?
Отец хмыкнул, и в его тоне была лёгкая шутка:
— Убирался? Ну, дай ему трубку, похвалю парня. Хороший он у тебя, раз такое дело.
Ты рассмеялась, протягивая телефон Богдану, и шепнула: "Папа хочет тебя похвалить."
Парень взял трубку, кашлянул, прочищая горло, и сел прямее, как будто перед ним был не телефон, а человек, которого нужно уважить.
— Здравствуйте, — сказал он, и голос был чуть напряжённым, но тёплым.
— Здравствуй, Богдан, — ответил отец, и его голос был мягким, как летний вечер, но с лёгкой хрипотцой от долгих лет службы. — Слышал, вы с Т/И теперь хозяева квартиры. Это здорово. Как дела у тебя? Не устаёшь от её идей?
Белокурый улыбнулся, глядя на тебя, и расслабился, откинувшись на спинку дивана.
— Дела хорошо. И от идей не устаю — она меня держит в тонусе. Мы вчера с моря вернулись, решили, что пора своё место завести. Эта квартира — начало для нас.
Отец помолчал, а потом голос стал ещё теплее, как будто он обнял вас обоих через телефон:
— Понимаю, сынок. Дом — это важно. Я рад за вас. Присматривай за ней, ладно? Она у меня одна, а я теперь, слава богу, вернулся, чтобы видеть, как вы живёте.
Богдан замер на слове "сынок", и его пальцы, лежавшие на твоём колене, чуть сжались. Он сглотнул, чувствуя, как это слово — простое, но такое значимое — оседает в груди, как тёплый аккорд, которого он не ожидал. Его отец был жив, но далёк, редко одобряющий его путь — музыку, блогерство, жизнь в движении. А тут, человек, вернувшийся из неизвестности, назвал его "сынок", и это было как знак: Ты ей подходишь. Я тебя принимаю. Волнение закрутилось внутри, лёгкое, но глубокое, как дыхание перед важной нотой — не из—за отсутствия своего отца, а из—за того, что отец Т/И, её опора, дал своё одобрение. Он кашлянул, скрывая дрожь в голосе, и ответил, глядя тебе в глаза:
— Присматриваю. Она для меня тоже одна. И я её берегу.
Ты почувствовала, как тепло растекается по груди, и сжала его руку в ответ. Отец тихо рассмеялся, и ты услышала, как он вздохнул — не тяжело, а с облегчением.
— Ну, тогда всё у вас будет хорошо. Передай ей, что я горжусь вами. И приезжайте в гости, когда сможете. Хочу вас обнять, да и собак ваших посмотреть — небось разбаловали их совсем.
— Передам. И спасибо, — сказал Богдан, и голос его стал увереннее, хотя волнение от "сынка" ещё мягко звенело внутри. — Ждём вас тут тоже.
Он вернул тебе телефон, и ты услышала, как отец добавил:
— Береги себя, солнышко. И его береги. Люблю тебя.
— И я тебя, пап, — ответила ты, и положила трубку, глядя на Бодю с улыбкой.
— Ну что, прошёл проверку?
Он кивнул, но взгляд его был чуть рассеянным, как будто он всё ещё перебирал в голове тот момент.
— Да. Твой папа... Назвал меня сынком, — сказал он тихо, и в голосе мелькнула смесь удивления и радости. — Как будто дал своё благословение. Это... сильно. — Ты коснулась его щеки, чувствуя тепло его кожи, и улыбнулась.
— Он правда тебя принял. Ты теперь с нами, Бодя.— Он выдохнул, улыбнувшись шире, и потянулся за своим телефоном на подоконнике.
— Тогда надо маме позвонить. Пусть знает, что у нас всё по—настоящему. Может и Маришу к нам пригласим, как идея?
— Я не против, мы с ней поладили. — Ты улыбнулась, а он лишь кивнул в ответ
Белокурый набрал номер, шагая к кухне, и прислонился к столешнице, глядя на свои запястья, где шрамы белели под светом лампы. Телефон гудел долго — три, четыре, пять гудков, — и он уже начал нервно постукивать пальцами по краю стола, когда услышал голос.
— Алло, Богдан? — голос мамы был тёплым, но с лёгкой хрипотцой, как будто она только что откашлялась. На фоне слышался шум телевизора — старый сериал, который она любила, и звон посуды.
— Привет, мам, — сказал он, и голос стал мягче, как будто он вернулся в их маленькую квартиру на окраине, где пахло борщом и старыми книгами. — Как дела?
— Нормально, сынок. А ты чего звонишь? Опять где—то на дороге? — в её тоне была привычная забота, чуть приправленная усталостью. — Он улыбнулся, глядя на свои руки, голые без браслетов.
— Нет, мам, я дома. В Киеве. Мы с Т/И квартиру купили. Сегодня подписали бумаги.— На том конце наступила тишина, только телевизор бормотал что—то невнятное. Потом мама выдохнула — коротко, но с радостью.
— Купили? Серьёзно? Богдан, ты же говорил, что не хочешь привязываться к месту. Что изменилось?— Он закрыл глаза, вспоминая, как сбегал из дома подростком, оставив записку: "Мне нужно дышать", и как она молча обняла его, когда нашла.
— Всё, мам. И Т/И. Помнишь эту квартиру? Мы снимали первое видео вместе. Я тогда понял, что она — мой дом. С ней я не просто еду куда—то, а строю что—то настоящее. Её отец назвал меня сынком, принял меня — это как знак, что у нас с ней всё всерьёз, по—настоящему.— Мама тихо засмеялась, и послышался шорох, будто она села удобнее.
— Ох, сынок, это хорошо. Раз её отец тебя так назвал, значит, всё у вас крепко. А когда я с твоим отцом смогу повидаться с ним? Хочется познакомиться с человеком, который моего мальчика в семью принял.— Богдан улыбнулся, чувствуя, как тепло её слов смешивается с лёгким удивлением от мысли о встрече родителей.
— Скоро, мам. Он недавно вернулся. Может, организуем что—то — или к нему съездим, или он к нам. Я поговорю с Т/И.
— А шрамы?
— А шрамы мои... Ты всё ещё волнуешься?
— Немного, — призналась она, и голос стал тише. — Ты их прячешь ещё?
— Нет, мам. Вчера бросил браслеты. Я в порядке. Т/И помогает мне, — сказал он, и голос дрогнул от искренности.
— Тогда я рада за вас. Приезжайте как—нибудь, борща наварю, — сказала она, и голос её стал тёплым, как домашний очаг. — Богдан кивнул, а потом добавил:
— Мам, а можно Марина приедет к нам в Киев? Хочу, чтобы она увидела квартиру. Сестра давно не была, а тут такое дело. — Мама помолчала, а потом ответила с улыбкой в голосе:
— Конечно, можно. Она обрадуется — давно про вас спрашивала, как вы там с видео своими. Я ей скажу, пусть собирается. Только ты её встреть, не заблудится чтоб.
— Встречу, мам. Спасибо. Люблю тебя, — сказал он, и слова вышли легко.
— И я тебя, Богдан. Звони ещё, — ответила она, и связь прервалась.
Он положил трубку, глядя на телефон, и повернулся к тебе, всё ещё сидящей на диване с булочкой в руке.
— Мама рада. Спросила, когда они с папой смогут повидаться с твоим отцом. И Марина может приехать — надо будет её встретить. — Ты улыбнулась, протягивая ему кусок булочки.
— Только теперь как расскажем подписчикам про это всё?