Дорога домой
"Challenger" снова тронулся в путь, оставив часть тьмы на той заправке — в брошенных браслетах, в слове "Ты" поверх шрамов и в разговоре, который стал обещанием. Двигатель ровно гудел, сливаясь с шуршанием шин по трассе Е95. За окнами мелькали поля подсолнухов, уже начавшие клониться под тяжестью семян, и редкие лесополосы, рассекающие горизонт. Ветер врывался в приоткрытое окно, принося запах сухой травы и далёкого дыма — где—то жгли костры.
Кирса вёл машину одной рукой, другая лежала на твоём колене, пальцы слегка сжимали ткань джинсов, будто проверяя, что ты всё ещё рядом. Он включил "Коханців" — мелодия текла мягко, заполняя салон, и голос вокалиста дрожал, как его собственные мысли. Запястья, теперь свободные от браслетов, казались голыми, уязвимыми — свежие порезы ещё покраснели, а старые шрамы белели под солнцем, льющимся через стекло. Он бросал на них короткие взгляды, словно привыкал к новому себе, и каждый раз, когда ловил своё отражение в боковом зеркале, видел не только пустоту, но и что—то ещё — слабый отблеск того, что ты назвала "живым".
Ты сидела рядом, глядя в окно, где облака растягивались в тонкие нити. В руке у тебя было яблоко, которое ты крутила, не откусывая, будто задумалась о чём—то далёком. Собаки на заднем сиденье поскуливали во сне, их лапы подрагивали, словно они бежали за чем—то невидимым. Ты повернулась к Богдану, заметив, как он сжал руль чуть сильнее, когда проезжали мимо заброшенного дома у дороги — облупленная краска, разбитые окна, одиночество в каждом углу.
— О чём думаешь? — спросила ты тихо, голос пробился сквозь музыку, мягкий, но настойчивый. — Он сглотнул, не отрывая глаз от трассы.
— О том, как странно всё это. Утро было... светлым. А потом — как удар. И ты... Ты просто сидишь тут, будто ничего не изменилось. Будто я не показал тебе всё это дерьмо внутри. — Ты положила ладонь поверх его руки, чувствуя, как тепло кожи контрастирует с холодом в его словах.
— Ничего не изменилось, потому что это не дерьмо. Это ты. И я не хочу, чтобы ты был кем—то другим. Просто будь со мной — вот и всё, что мне нужно.
Белокурый кивнул, но в груди всё ещё ворочалось что—то тяжёлое, как камень, который он годами таскал. Она не ушла, — думал он. — Даже после этого. Может, я правда не пустой? Солнце садилось за горизонтом, окрашивая небо в багровые и золотые полосы, и тени от деревьев ложились на дорогу длинными чёрными линиями, похожими на его шрамы.
Через час вы остановились у небольшого придорожного кафе — покосившаяся вывеска "Кава та Їжа" едва держалась на ржавых болтах. Возлюбленный заглушил двигатель, и вы вышли размять ноги. Собаки выскочили следом, радостно обнюхивая траву у обочины. Ты заказала чай с мёдом и пирожки с капустой, а Бодя взял кофе — чёрный, без сахара, как всегда. Вы сели за деревянный столик под навесом, где ветер шевелил старые занавески, а лампочка над головой мигала, отбрасывая неровный свет.
Он смотрел на тебя, пока ты отламывала кусочек пирожка и бросала его собакам. Твои движения были простыми, привычными, но в них было что—то, что заставило его дыхание замереть — спокойствие, которое он не мог понять.
— Ты правда не жалеешь, что осталась? — спросил парень вдруг, голос был низким, почти срывался. — После всего, что ты увидела?— Ты подняла взгляд, глаза поймали его, и в них не было ни тени сомнения.
— Жалею? Нет. Я бы жалела, если бы ушла. Ты думаешь, что твои шрамы — это конец, а я вижу в них начало. Ты дал мне слово "Ты" — и я держусь за него. А ты?— Кирса опустил взгляд на свои запястья, где чёрные буквы "Ты" уже чуть поблёкли от пота и солнца, но всё ещё держались. Обещание, — подумал он. — Не ей, себе.
— Я держусь, — сказал он тихо. — Пока ты рядом, я держусь.
Ты улыбнулась, протянув ему половину пирожка, и он взял её, впервые за день чувствуя, что еда имеет вкус. Вы доели, допили чай и кофе, и снова сели в машину. Дорога домой стелилась впереди — длинная, ровная, с редкими огнями встречных фар. Богдан включил фары, и свет разрезал тьму, как лезвие, но впервые за долгое время он не чувствовал, что оно направлено на него.
Ночь опустилась на трассу, звёзды проступили над полями, и "Challenger" нёс вас к Киеву. Собаки свернулись клубками на заднем сиденье, музыка стихла, оставив только гул двигателя и шорох шин. Бодя бросил взгляд на тебя — ты задремала, прислонившись к окну, и волосы падали тебе на лицо, как занавески утром. Он поправил их кончиками пальцев, осторожно, чтобы не разбудить, и впервые за день улыбнулся — не натянуто, а искренне.
Может, я и правда не пустой, — подумал белокурый, глядя на дорогу. — Может, с ней я смогу это узнать. И машина катилась вперёд, унося вас домой — не просто в Киев, а в то, что начинало становиться новым началом.
"Challenger" въехал в Киев глубокой ночью. Город встретил вас россыпью огней — жёлтые фонари вдоль широких улиц Печерска, яркие окна высоток, мигающие неоном вывески элитных кафе и офисов. Усталость дороги давила на плечи, но Кирса вёл машину ровно, будто боялся нарушить хрупкое спокойствие, поселившееся в салоне. Ты всё ещё дремала, прислонившись к окну, и дыхание твоё было тихим, почти неслышным под гул двигателя.
Возлюбленный свернул на улицу в Печерском районе, где ваша новостройка — стеклянно—бетонная башня с панорамными окнами — возвышалась над соседними домами. Он заехал в подземный паркинг, заглушил мотор, и тишина ночи, приглушённая стенами, обрушилась на него. Через стекло виднелись огоньки города, далёкие и холодные, но всё равно напоминающие о дороге — о том, как далеко вы уехали и вернулись. Он посмотрел на свои запястья: буквы "Ты" потускнели, но держались, как зарубка на дереве. Обещание, — подумал парень. — Сколько я смогу его держать?
— Приехали, — сказал он тихо, коснувшись твоего плеча. — Ты шевельнулась, открывая глаза, и сонно улыбнулась:
— Уже? Быстро как—то.
— Дорога прямая, — ответил Богдан, выходя из машины. — Пойдём, разберём вещи.
Вы вытащили рюкзаки из багажника, и собаки, почуяв движение, выпрыгнули, обнюхивая гладкий бетон паркинга. Лифт бесшумно поднял вас на 12—й этаж, и двери открылись в светлый коридор с белыми стенами и запахом нового ремонта. Бодя повернул ключ в замке, и вы вошли в квартиру — просторную, с высокими потолками и огромными окнами, за которыми Киев раскинулся, как карта из огней. Пол из светлого дерева блестел под лампами, на кухне стояла глянцевая столешница, а в гостиной — угловой диван и стеклянный столик, ещё не обжитые до конца. В углу лежала гитара, прислонённая к стене, — он не трогал её с тех пор, как переехали сюда полгода назад.
Ты бросила рюкзак у входа и потянулась к собакам, которые крутились вокруг, тыкая носами в твои ноги.
— Голодные, наверное, — сказала ты, доставая их миску из шкафа на кухне. — Давай покормим, а потом разберёмся с остальным.
Белокурый кивнул, включая кофемашину — тихое жужжание нарушило стерильную тишину квартиры. Пока ты насыпала корм, он смотрел на тебя — на твои движения, простые и уверенные, на то, как ты улыбалась, когда одна из собак лизнула твою руку. Она не ушла, — подумал парень снова, и эта мысль была как глоток воздуха после долгого погружения. — Даже после всего этого. Он подошёл к панорамному окну, раздвинул тяжёлые шторы, и ночной Киев глянул на него — высотки, мосты, огни Днепра вдали, холодные и величественные.
Кофемашина пискнула, и ты поставила две кружки на стеклянный столик — одну с чаем для себя, другую с кофе для него. Вы сели на диван, собаки устроились на ковре у твоих ног, похрустывая кормом. За окном ветер гудел, отражаясь от стекла, но внутри было тепло, и тишина была мягкой, не давящей. Кирса вдруг сказал:
— Знаешь, я думал, Киев опять меня раздавит. После моря, после всего... Но с этого этажа он кажется не таким огромным. Как будто я могу дышать. — Ты посмотрела на него поверх кружки, пар поднимался к твоим глазам:
— Это не Киев стал меньше. Это ты. Ты оставил что—то там, на заправке, и сюда привёз что—то новое. Чувствуешь разницу?
Возлюбленный кивнул, глядя на свои руки, лежащие на коленях. Без браслетов запястья казались чужими, но лёгкими, как будто тяжесть, которую он носил годами, начала растворяться под светом города.
— Чувствую. Но мне страшно, что оно вернётся. Эта пустота. Я не хочу, чтобы ты видела меня опять таким — с лезвием, с кровью. Здесь, в этой квартире, всё слишком... чистое для этого. — Ты протянула руку через диван, коснувшись его пальцев, и голос твой был твёрдым, но тёплым:
— Если оно вернётся, мы встретим его вместе. Ты не один с этим, Богдан. Эта квартира — не музей, она для нас, для жизни. Ты дал мне слово "Ты" — и я здесь. А что ты дал себе?
Он сжал твою руку, глядя на буквы на запястье. Что я дал себе? — подумал он. — Шанс? Надежду?
— Я дал себе... время, — сказал парень медленно. — Время понять, кто я без этих теней. С тобой рядом, с этим видом за окном, это кажется возможным.
Ты улыбнулась, и в этой улыбке было что—то, что заставило его сердце стукнуть чуть сильнее.
— Тогда держись за это время. И за меня. Мы разберёмся.
Вы допили чай и кофе, убрали кружки в посудомойку и легли спать. Спальня с её белыми стенами и широкой кроватью казалась почти невесомой на 12—м этаже, а за окном огни города мерцали, как далёкие звёзды. Собаки устроились на коврике у кровати, их дыхание было ровным, успокаивающим. Бодя лёг рядом с тобой, слушая, как ветер стучит в стекло, а где—то внизу гудят машины. Впервые за долгое время он не чувствовал, что ночь хочет его проглотить. Он обнял тебя, уткнувшись лицом в твои волосы, и прошептал:
— Спасибо. — Ты сонно пробормотала в ответ:
— За что?
— За то, что осталась.
Утро пришло с серым светом, просочившимся через панорамные окна. Белокурый проснулся первым, чувствуя тепло твоего тела рядом. Он встал тихо, чтобы не разбудить тебя, и пошёл на кухню, босые ноги шлёпали по тёплому полу с подогревом. Собаки последовали за ним, тыкая носами в его ноги, пока он доставал их корм из шкафа. За окном Печерск гудел — машины сновали по Болсуновской, высотки блестели стёклами, а Днепр вдали лежал под дымкой. Он включил кофемашину, глядя на свои запястья. Буквы "Ты" почти стёрлись, но он знал, что они там — как метка, как напоминание.
Когда ты вышла на кухню, в пижаме и с растрёпанными волосами, Кирса протянул тебе кружку:
— Доброе. — Ты взяла кофе, улыбнувшись:
— Доброе. Как спал?
— Лучше, чем обычно, — ответил он, и это была правда. — Думаю, сегодня взять гитару. Здесь, с этим видом, хочется сыграть что—то. — Ты кивнула, глаза загорелись:
— Сыграешь мне? Что—нибудь из того, что было на концерте?
— Сыграю, — сказал Богдан, и в его голосе было что—то новое — не тень, а свет. — Может, даже напишу что—то своё. — Ты прислонилась к столешнице, глядя на него с интересом:
— Своё? Это было бы круто. О чём? — Он задумался, глядя в окно, где город жил своей жизнью.
— О дороге, наверное. О том, как мы ехали обратно. И о том, что я оставил там, на заправке.
День начался с простых вещей — кофе, собак, разговоров, — но в этом было что—то большее. Возлюбленный взял гитару, сел у окна, и первые аккорды полились в воздух, смешиваясь с шумом города за стеклом. Ты слушала, сидя на диване с кружкой в руках, а собаки лежали рядом, подёргивая ушами. За окном Киев сверкал, высокий и холодный, но внутри, на 12—м этаже, было тепло. Бодя чувствовал, как время, которое он себе дал, начинает течь иначе. С тобой рядом, с гитарой в руках, с видом на город, он впервые за долгое время подумал, что, может быть, он не просто выживает, а живёт. И это было началом — не громким, не резким, а тихим, как мелодия, которую он сыграл для тебя тем утром.
— Слушай...— Сказал он это медленно опуская гитару, будто стараясь понять, готов ли он.
— Да? Что—то не так? – Тебя накрыло лёгкой волной тревожности.
— Я давно думал над этим. Я хочу купить это квартиру, специально для нас...