Она осталась?
Спокойное утро после концерта началось тихо. Лёгкий ветер развивал занавески, скрывавшие лучистое солнце, которое так и норовило осветить комнату. Богдана разбудила навязчивая песня морского прибоя, доносившаяся из открытого окна. Лениво потянувшись, он глянул на спящую тебя, укутанную в одеяло, и уголки его губ дрогнули в мягкой улыбке.
//*И всё же она милая, не такая, как другие...*// — подумал парень, лениво поднимаясь с кровати. Всё казалось совершенно другим. Лёгкое чувство уверенности и желания жить растекалось чем—то тёплым в душе, как солнечный свет по комнате.
Бодя пошёл варить кофе, пока ты ещё спала. Собаки — ваши верные спутники из Киева — лениво крутились у двери, тыкая носами в щель, но он их не замечал. Его взгляд стал пустым, далёким, словно утренний туман над морем. Ночь после концерта казалась освобождением — музыка, свет, толпа, — но утро вернуло тени. Возлюбленный прошёл в ванную, закрыл дверь и включил воду, чтобы шум заглушил его сбившееся дыхание. В зеркале отразились глаза, полные старой боли. Прошлое — измена, пустота, одиночество — накатило снова, острое и тяжёлое, как удар волны о камни. Дрожащими руками Кирса достал лезвие из сумки и сделал два быстрых надреза на запястье, чуть ниже старых шрамов. Кровь потекла, смешиваясь с водой, и на миг боль принесла облегчение, но тут же сменилась стыдом.
— Я обещал ей... — шепнул он, смахивая слёзы, и промыл раны. Из ящика белокурый вытащил широкие кожаные браслеты — чёрные, потёртые, его щит в такие дни — и надел их, плотно затянув, чтобы скрыть свежие порезы и выцветшие шрамы.
Когда ты проснулась, Богдан уже стоял у плиты, держа кружку кофе. На его лице проскользнула лёгкая улыбка, почти убедительная:
— Уже проснулась? — Ты потянулась, садясь за стол, и сонно ответила:
— Пришлось. Сегодня уезжать. — Парень протянул тебе завтрак — остатки блинов и кофе, пахнущего горьким теплом.
— Давай прогуляемся у моря напоследок? Не хочу уезжать, не попрощавшись с ним.
Ты кивнула, чувствуя, что это идеальный способ завершить поездку. После лёгкого завтрака вы быстро собрались: ты накинула лёгкую кофту и джинсы, Кирса натянул чёрную футболку с концерта и кепку, чтобы спрятать чуть растрёпанные волосы. Собаки радостно завиляли хвостами, но вы решили оставить их дома — эта прогулка была только для вас двоих.
Дорога к пляжу в Черноморке вела через заросли акаций и низкие холмы, откуда открывался вид на море — бескрайнее, с лёгкой дымкой на горизонте. Песок встретил вас мягким теплом, ещё не раскалённым солнцем. Этот пляж был не таким людным, как Аркадия или Ланжерон: лишь пара рыбаков вдали да несколько чаек, лениво круживших над водой. Волны здесь были чуть сильнее, с белыми барашками, и шумели ритмично, как дыхание.
— Давай окунёмся? Последний раз перед Киевом, — предложил Бодя, скинув кепку и футболку, оставшись в шортах.
Ты согласилась, стянув кофту и джинсы поверх купальника. Вы побежали к воде, смеясь, и белокурый первым нырнул по пояс. Волны ударили по телу, холодные и солёные, и тут же попали под браслеты. Раны обожгло — резкое, шипящее жжение пронзило запястья, будто соль вгрызалась в кожу. Он стиснул зубы, сдерживая гримасу, и быстро опустил руки глубже, смывая кровь и боль. Ты нырнула следом, брызгая водой, и крикнула:
— Холодно, но классно
— Ещё бы, — отозвался Кирса, улыбнувшись натянуто, но убедительно, и подплыл ближе, скрывая руки под водой, пока жжение утихало.
Вы плавали, ныряли, смеялись, когда волны толкали вас друг к другу. Богдан держался уверенно, не давая тебе заметить, как он избегает поднимать руки над поверхностью. Вы выбрались на берег, дрожащие, но довольные, и рухнули на песок. Возлюбленный протянул тебе яблоко из рюкзака, пальцы чуть дрожали, но браслеты оставались на месте, скрывая всё.
Обед прошёл быстро — суп и чай в маленьком кафе у дороги, — и вы собрали фиолетовый "Dodge Challenger". Собаки улеглись на заднем сиденье, рюкзаки легли в багажник, и вы поехали по трассе Е95. За окном мелькали поля, подсолнухи, леса. Бодя включил "Коханців", держа твою руку, пока ветер врывался в приоткрытое окно.
На заправке парень свернул, чтобы залить бак. Ты решила размяться и вывела собак побегать по траве у обочины. Вернувшись, ты заметила, как он заправляет машину, и в тот момент браслет на его запястье чуть соскользнул. Под ним мелькнула краснота — свежий порез, а ниже — белёсые линии старых шрамов. Твоё сердце сжалось, будто холодная рука стиснула его снова. Ты остановилась, чувствуя, как тревога поднимается из живота к горлу, но сделала шаг ближе, слыша гул машин и приглушённые голоса людей вокруг.
— Кирса? — твой голос был тихим, но в нём звенела непреклонность, пробиваясь сквозь шум. — Он резко поправил браслет, закрывая запястье, и бросил на тебя быстрый взгляд с натянутой улыбкой, которая не доходила до глаз.
— Что такое? Что—то не так? Ты чего такая серьёзная?
— Что—то произошло? — ты смотрела прямо на него, не давая уйти от ответа, твой голос был мягким, но твёрдым, как корень дерева под землёй.
Белокурый пожал плечами, отводя глаза к дороге, где машины мелькали, как тени. Голос стал резче, с ноткой вызова:
— Да ничего не произошло. Всё нормально. Почему ты вдруг решила, что что—то не так? Просто день, как день — солнце, море, дорога. Что ты хочешь услышать?
— Тогда почему ты надел браслеты? — ты шагнула ближе, твои слова повисли в воздухе, как капли перед дождём. — Я же вижу, что ты что—то скрываешь. Не делай вид, что я ошибаюсь.
Кирса сжал губы, взгляд метнулся в сторону, к заправщику, к небу, где облака тянулись тонкими нитями. Он выдавил с деланной лёгкостью:
— Мне просто показалось, что они сюда подойдут. К образу, к настроению — чёрные, потёртые, как этот "Challenger". Ничего такого, честно. Зачем ты ищешь подвох там, где его нет? Это просто вещи, не грузись. — Ты покачала головой, шагнув ещё ближе, и тихо, но решительно сказала:
— Не ври мне, Бодя. Я знаю, когда ты прячешься. Ты думаешь, я не замечу? — Он сжал ручку заправочного пистолета, костяшки побелели, металл холодил ладонь. Потом фыркнул, но в голосе проступила горечь, как трещина в стекле:
— Прячусь? Серьёзно? Я в порядке, слышишь? Утро было обычным — кофе шипел на плите, собаки крутились под ногами, ты спала, завёрнутая в одеяло. Пляж был просто пляжем — волны, песок, чайки. Почему ты копаешь? Хочешь найти что—то, чтобы потом смотреть на меня, как на разбитую машину, которую жалко починить? — Ты скрестила руки, не отступая, и посмотрела ему в глаза, где тени прошлого мелькали, как облака перед грозой:
— Я не смотрю на тебя с жалостью. Я вижу тебя — настоящего, даже когда ты закрываешься. И я видела, как ты напрягся в воде, как прятал руки под волнами. Это из—за порезов, да? Скажи мне правду, Богдан. Не отталкивай меня. — Возлюбленный резко повернулся к тебе, глаза сверкнули — смесь раздражения, страха и чего—то, что он сам не мог назвать:
— Какие порезы? Ты серьёзно? Это бред. Вода была холодная, как лёд, я замёрз, вот и всё. Или, может, устал после концерта — ночь гудела в голове, музыка, люди. А ты уже придумала целую историю, будто я разваливаюсь на куски. Зачем тебе это? Чтобы доказать, что я не держу себя в руках? — Внутри него всё кричало: Не лезь, не смотри, не трогай это. Но твой голос пробивался, как свет сквозь щели. Ты шагнула ещё ближе, голос стал тише, но глубже, словно протягивала руку через его стены:
— Я не доказываю. Я чувствую тебя. Утром ты был где—то далеко, даже когда улыбался с кофе — твои глаза были пустыми, как стекло. А на пляже... ты держал руки под водой, как будто боялся, что я увижу. Что случилось, Кирса? Я не осуждаю — я хочу понять. Дай мне шанс быть с тобой в этом.
Он замер, взгляд метнулся к собакам, к небу, к земле — куда угодно, лишь бы не к тебе. Грудь сжалась, будто внутри рвалась струна. Она видит, — подумал белокурый. — Видит то, что я топлю годами. Наконец он выдохнул, голос стал хриплым, почти надломленным:
— Ничего не случилось. Просто... проснулся, и всё было серым. Как туман в голове, тяжёлый, липкий. День такой, понимаешь? Я не хочу, чтобы ты лезла туда — это моё, моя тень, я сам с ней разберусь. Ты не должна видеть эту грязь, этот провал. — Ты коснулась его плеча, мягко, но уверенно, чувствуя, как он вздрогнул под твоей ладонью:
— Это не грязь и не провал. Это ты — часть тебя, которую ты прячешь. Вода жгла, да? Я видела, как ты стиснул зубы, как будто держал крик внутри. Скажи мне, Кирса, не отгораживайся. Не для меня — для себя. Ты же устал это носить один. — Он сглотнул, глядя на тебя, будто решал, довериться или утонуть в молчании. Потом голос сломался, стал тише:
— Да. Прошлое вернулось. Ночью я думал, что концерт всё смыл, что я вырвался. А утром... оно накатило, как чёрная волна, холодная, вязкая. Я стоял в ванной, смотрел в зеркало и не узнавал себя. Не хотел, чтобы ты знала. Думал, смогу зашить это внутри, как всегда. Чтобы ты видела только того, кем я хочу быть
— Кем ты хочешь быть? — спросила ты, сжимая его руку. Пальцы были холодными, дрожали, словно он всё ещё держался за край. — Богдан отвёл взгляд, голос упал до шёпота:
— Не этим. Не слабым. Не сломанным. Вода попала под браслеты, жгло, как кислота, рвала кожу. Я думал, закричу, но спрятал руки глубже — подальше от тебя, от света. Боялся, что ты увидишь кровь, шрамы... Увидишь, что я опять сорвался, несмотря на все обещания — тебе, себе, миру. — Ты покачала головой, голос стал тёплым, но твёрдым, как камень, на котором можно стоять:
— Ты не слабый. Ты живой — а живые люди ранятся, падают, но идут дальше. Почему ты думаешь, что твоя боль оттолкнёт меня? Что я убегу от того, кто ты есть? — Парень усмехнулся, но в глазах мелькнула тень, голос дрогнул:
— Потому что она отталкивает меня самого. Каждый раз, когда это возвращается, я смотрю в зеркало и вижу... пустоту. Человека, который тонет и тянет за собой всё хорошее. Кто—то другой отвернулся бы, испугался, сказал: "Слишком сложно". А ты... Ты слишком чистая, слишком живая, чтобы копаться в этом болоте со мной. — Ты сжала его руку сильнее, не отпуская взгляда, голос стал глубже, как эхо в пещере:
— Я не копаюсь. Я стою рядом. И я не боюсь твоей пустоты — она часть тебя, а ты — часть меня. Что тебе нужно, чтобы поверить, что ты не один? Давай сделаем что—то прямо сейчас, чтобы эта тень осталась здесь, на этой заправке, а не ехала с нами дальше.
Возлюбленный замолчал, дыша глубже, и медленно расстегнул один браслет, потом второй, положив их на панель. Запястья обнажились: свежие красные линии ещё блестели, влажные и воспалённые, старые шрамы белели, как выцветшие дороги на коже. Ты замерла. Горло сдавило, будто вдох застрял на полпути. Свежие порезы выглядели такими живыми, такими уязвимыми — тонкие, но глубокие, с чуть запёкшейся кровью по краям. Старые шрамы пересекались, как линии судьбы, которую он носил на себе. Ты почувствовала, как глаза защипало, но сдержалась.
Не говоря ни слова, ты протянула руку и коснулась его запястья — осторожно, кончиками пальцев, едва касаясь свежих ран. Кожа была горячей там, где воспаление ещё жило, и холодной вокруг. Ты провела пальцем вдоль одного из порезов, чувствуя неровность кожи, и остановилась у старого шрама, погладив его. Тебя затрясло внутри — не от отвращения, а от осознания, сколько он держал в себе.
Бодя вздрогнул от твоего прикосновения, мышцы напряглись, но он не отдёрнул руку. Его взгляд метнулся к тебе, широко раскрытые глаза искали отвращение или жалость. Но вместо этого он увидел твоё спокойствие — мягкое, непреклонное. Его дыхание сбилось, грудь сжалась.
— Ты... не боишься этого? — его голос дрогнул, в нём смешались удивление и страх. — Эти шрамы, эти порезы... Они уродливые, кричат о том, как я проваливаюсь. Они — это я. Ты правда не думаешь, что я слишком... испорченный? — Ты покачала головой, не убирая руку, голос стал глубже, словно обещание:
— Они не уродливые. Они — это твоя битва, твоя карта. И я не боюсь их, потому что вижу тебя за ними — живого, настоящего. Ты больше, чем твоя боль, Бодь. Но ты должен поверить в это сам. Скажи, что тебе нужно, чтобы перестать бежать от себя?
Он сглотнул, горло сжалось. Твоё спокойствие било по нему сильнее, чем он ожидал — оно разрывало его привычную броню, заставляло чувствовать себя голым.
— Я не знаю, что мне нужно, — сказал Кирса наконец, голос стал тише, почти потерянным. — Может, чтобы кто—то сказал, что я ещё не пустой внутри. Что я могу дать больше, чем эти шрамы, больше, чем эту тьму, которая возвращается. — Ты достала маркер из рюкзака и протянула ему, голос стал твёрдым, но мягким, как ткань, которой укрывают раны:
— Тогда дай себе обещание. Напиши слово, которое будет сильнее прошлого — не для меня, для тебя. Слово, которое ты сможешь носить вместо этих браслетов, как новую кожу. Что это будет?
Парень взял маркер, пальцы дрожали, и замер, глядя на свои запястья. Обещание? — подумал он. — Я ломал их столько раз, что они стали пылью. Но твои глаза, тёплые и непреклонные, держали его, как якорь. Над одним из шрамов он медленно вывел "Ты". Потом поднял взгляд, буквы дрожали в его глазах, как отражение в воде.
— Ты сильнее её, — сказал он тихо, почти шепотом, будто пробовал слова на вкус. — Но если я сорвусь снова? Если эта тьма опять меня проглотит, и я стану тем, кем был — пустым, холодным? Ты правда останешься, зная, какой я могу быть? — Ты коснулась его щеки, заставив посмотреть на тебя, и голос твой был твёрдым, как якорь, вонзающийся в дно:
— Зная, какой ты можешь быть? Я останусь именно потому, что знаю. Ты не пустой, Богдан, даже когда думаешь, что тонет всё. Мы справимся вместе. Но ты должен довериться мне — не прятать, не врать, не убегать. Это не слабость. Это шаг.
Он кивнул, сжимая твою руку так, будто боялся отпустить. Вы закончили заправляться, и перед тем как сесть в машину, белокурый взял браслеты с панели. Он замер, держа их в руках — чёрные, потёртые, тяжёлые от воспоминаний. Пальцы сжали кожу, и он поднёс их ближе к лицу, будто вдыхая запах прошлого, который они впитали: соль воды, кофе, пыль дорог. Сколько раз они спасали меня? — подумал он. — И сколько раз держали в клетке? Его взгляд скользнул к тебе, к твоим глазам, которые смотрели на него без осуждения, и он почувствовал, как что—то внутри щёлкнуло — не резко, а медленно, как ржавый замок, который наконец поддался.
Бодя повернулся к мусорке у заправки, но не бросил браслеты сразу. Сначала он разжал пальцы, позволяя одному упасть на землю — глухой стук кожи о бетон отозвался в его груди. Второй он держал ещё секунду, сжимая сильнее, пока ногти не впились в ладонь, а затем отпустил. Браслет упал рядом с первым, подняв облачко пыли, и парень смотрел на них, лежащих в грязи, как на старую кожу, которую он сбросил. Он выдохнул — долго, глубоко, будто выпуская что—то, что держал годами, и повернулся к тебе, с обнажёнными запястьями, лёгкий ветер холодил кожу там, где раньше была тяжесть.