Светоносный

Утром зарождающегося лета Реморов вспомнил танец Патрика Суэйзи и Лизы Ниеми, который видел в детстве. Нашел у отца кассету с записью выступления и за всю жизнь пересматривал по меньшей мере сотню раз, настолько его завораживали движения и эмоции артистов. Он ничего не знал о подробностях их отношений, но всегда восхищался синхронностью, с которой они танцевали.

Синхронность. Мышление на одной волне. То, о чем он всегда мечтал. То, что недавно смог отыскать. Дивная и необъяснимая гармония, связавшая его с Аграфеной. Он твердо знал — вместе они могли бы свернуть горы. Так почему она этого не улавливала? Почему сторонилась его?

Люцифер и прежде замечал, что Эсперова чувствует себя спокойнее и раскованнее в обществе Соломона и Фиделиных, но сегодня утром это наблюдение, просочившееся алчным червём в плод его разума, впервые повлекло за собой трещину в самоконтроле. Почему рядом с Даниилом она расцветала не хуже розы, а с ним настораживалась и замирала?

Открыто Феня никогда этого не демонстрировала, но Люцифер чувствовал, как напряжение электризовало воздух, когда он подходил слишком близко. Несмотря на все его старания вести себя учтиво и прилично, Феня продолжала держать дистанцию.

Они так быстро написали и отрепетировали собственный этюд! Несколько дней приходили на репточку в нерепетиционное время и сочиняли, меняли непонравившиеся отрывки, переигрывали до боли в пальцах. Он был счастлив. Впервые за долгое время отвлекся от мыслей об отце; о матери, которую отчаянно и безуспешно старался найти; о препираниях с Наумом, неимоверно любившем втирать соль в душевные раны окружающих.

Не было и дня, чтобы брат не задал ему колкого вопроса. Про соперничество с Аспирином, всячески намекая, что решил бы этот конфликт гораздо лучше и эффективнее. Про выговор отца о том, что Люциферу следовало поучиться ответственности. Про бандану Аграфены, которую он тщательно отстирывал в раковине от собственной крови, а Наум это заметил и принялся лезть в душу с наводящими вопросами. Люк жалел, что когда-то поставил его в известность о существовании Фени.

Он слабо понимал мотивы старшего брата — они были чрезмерно противоречивы. То Наум безвозмездно предлагал помощь, ссылаясь на семейную связь, то тщательно подчеркивал, что они не родные друг другу. Люк и сам не считал его родным в полном смысле слова. Кристина с самого детства приучила его сторониться брата, и по наитию он до сих пор продолжал следовать заветам матери. Так проще.

Да и огрызаться безопаснее, чем оголять пред ним душу. Слишком хорошо Люцифер был осведомлен о тяге брата к искаженным трактовкам и перевиранию сведений. Тот крутил фактами, как хотел, и далеко не всегда делал это в пользу других. На трюмо информации Наум был кривым зеркалом, коверкающим изображение, что не предрасполагало к доверию.

Недавно, во время последних доработок над этюдом, Аграфена рассказывала, что Сатана — нарицательное имя, данное любому предателю в Библии. Он лжец и противник, строящий козни и предающий на благо себе. Эгоист, не видящий ничего святого перед достижением цели.

Таким был для Люка Наум. Жестким. Беспринципным. Всегда сдержанным и хладнокровным. Он не шел по головам, не расталкивал толпу локтями. Нет. Наум Реморов действовал ловко и тихо, как серый кардинал за спинами противников.

Люцифер долго пытался разобраться, что происходило у брата в голове. Однако с возрастом потерял к этому интерес, смирившись, что верно истолковать мотивы и чаяния Наума невозможно.

А вот стройный ряд мыслей в голове у Фени, четко выверенный и упорядоченный, его чрезвычайно интересовал.

Он помнил, как старательно она прописывала каждую ноту в тетради. Помнил, как вдохновенно улыбалась ему, когда получалось сыграть сочиненный фрагмент без единой ошибки. Помнил, как сияла, когда Даниил оценил готовую версию этюда.

Чего скрывать, Реморов и сам был рад получить одобрение от главы «Пандемии». Но вкупе с гордостью за их достижение он в тот миг страстно возжелал, чтобы хоть однажды Аграфена взглянула на него с тем благоговением, которым самозабвенно одаривала Фиделина по любому поводу.

Время шло, но почему-то желаемого не происходило.

Может, эта досадная нестыковка, а может, тягостная летняя погода и преддверие грозы послужили причиной, чтобы Люк снова напился.

На этой репетиции он превзошел себя по части фальши. Пальцы не слушались, цепляя неверные лады и струны. Пропала беглость. Зато никуда не делся алкогольный туман, заполонивший разум.

Не выдержав, Даниил объявил перерыв и вышел во двор, оправдавшись тем, что должен позвонить жене. Однако по тону его голоса чувствовалось, что он недоволен сегодняшней расхлябанной игрой.

Отыграв напоследок сбивку на барабанах, Соломон заявил, что ему пора размять старые косточки, и направился за вокалистом. В гараже остались Люцифер, Феня и Ираклий.

Сочтя себя недостаточно пьяным для виртуозной игры, Реморов, пошатнувшись, направился к столу, попутно достав из своего рюкзака флягу, заблаговременно наполненную дома до краев.

Стоило гитаристу плюхнуться на свободный стул и начать сосредоточенно наполнять кубок коньяком, стараясь сфокусировать зрение и филигранно сопоставить горлышко фляги с чашей черепа, как Аграфена склонилась от синтезатора к Люциферу и шепнула на ухо:

— Люк, пора остановиться. Мне бы не хотелось, чтобы тебе стало плохо.

Отчего-то такая чрезмерная забота его разозлила. Смерив пианистку надменным, как ему казалось, взглядом, он назло ей залпом выпил коньяк. Феня стойко не отводила глаз до последнего глотка. Не моргая, буравила его темными бездонными очами, то ли упрекая, то ли взывая к совести.

— Люк, у меня душа за тебя болит, — уже громче произнесла она, когда он с грохотом поставил кубок на стол.

Удивительно, но язвительных комментариев от Ираклия, которых Реморов ждал, не последовало. Взамен пьяный рассудок услужливо подсказал, за кого на самом деле у нее может болеть душа.

— Комично. У многих ли она болит за Люцифера? Особенно, когда рядом имеются более достойные праведники... — криво усмехнувшись, он приблизился к ней. Еще пара сантиметров, и смог бы коснуться кончика ее носа своим. Словно в замедленной съемке увидел, как Феня сжала челюсть. — О, ты злишься?

— Эй, ребят, вы чего? — Ираклий обеспокоенно приподнялся с табурета, но Аграфена резко махнула ему рукой, приказывая остановиться.

— Я чуть было не поверила, что ты одумался, — чеканя слова, прошептала она, чтобы мог услышать только Реморов.

— И что бы изменилось? — он отстранился, скрестив руки на груди и стараясь не показывать, что фраза больно резанула по самолюбию.

Отчаянно не хотелось верить, что их общение могло стать ближе, не напейся он сегодня. Удобнее было убедить себя, что Эсперовой до него нет дела.

Черные глаза, бурлящие обидой и примесью чего-то, что Люк не сумел распознать, опасно прищурились. Встав, Аграфена ударила ладонью по клавишам, отчего синтезатор издал грязно квакающую какофонию звуков.

— Надоел! Если тебя что-то гложет, об этом можно поговорить, а не показушно напиваться и срывать репетицию! Думаешь, мы не замечаем, что тебе плохо?!

Скрипнула дверца гаража, и Феня поспешно вернулась за клавиши, скрестив руки на груди и тем самым копируя недавнюю позу Реморова. Тот в свою очередь оперся на стол и, ссутулившись, принялся увлеченно вертеть в руках кубок, дабы избежать внимания Соломона. Приятнее было глядеть в пустые черные глазницы, нежели столкнуться с сочувствующим и добрым взглядом Поспелова.

Вернувшийся барабанщик растерянно оглядел притихшую компанию.

— Что у вас происходит? Даже на улице слышно.

— Была проведена воспитательная работа, — отчитался Ираклий, шутливо отсалютовав.

Следом за Соломоном вернулся Даниил и, прихватив ключи от машины, намеренно бодрым голосом сообщил:

— Ребятушки, на сегодня всё. Феня, могу тебя подвезти.

Люцифер обернулся к Аграфене, пристально наблюдая за реакцией, а про себя взмолившись, чтобы она не обманула его надежд. Ведь, если бы Феня согласилась поехать с Даниилом без Ариадны, это подтвердило бы его недавнюю догадку.

То ли от выпитого коньяка, то ли от напряженного ожидания ему казалось, что пауза тянулась бесконечно. Эсперова опустила глаза, неторопливо отключила синтезатор, одарила Даню теплым взглядом и той самой всепрощающей улыбкой, и ответила:

— Спасибо. Погода хорошая, я пройдусь.

О хорошей погоде не могло быть и речи: душный тягучий ветер нагонял грозовые тучи с самого утра. Аграфена наверняка знала, что рискует попасть под дождь, и все равно отказалась. Это ли не благородство? Сердце Люка ликующе подпрыгнуло. Выходит, он поспешил надумать себе лишнего. Да и стоило ли волноваться? Такая девушка, как Феня, никогда бы не опозорила себя бессовестным поступком.

Взгляд его полнился восхищением, подгоняемым воздействием коньяка на рассудок, поэтому Люцифер поспешил отвести глаза и вновь занялся рассматриванием черепа, следя за мерцающими бликами на серебряном ободе и бордовых скулах, покрытых глазурью.

Даниил согласно хмыкнул, а затем обратился к согбенной спине за столом:

— И, Люк, пьяным я тебя сюда больше не пущу.

Реморов запрокинул голову и возвел глаза к потолку, раздраженно выдохнув. Кто же еще мог позаботиться о трезвости участников лучше, чем вечно нудящий о правилах Даня? Вслух выказать свое недовольство Люк не смог, ибо от резкого движения к горлу подкатила тошнота. Чудом успев сориентироваться, он зажал рот ладонью и бросился на выход.

— Так тебе и надо! — сопроводила его вполне резонным замечанием Аграфена.

Однако, несмотря на затмевающее разум недомогание, Люцифер готов был поклясться, что услышал в ее голосе грусть.