Глава 6. Между Строк Древних Стихов и Шепотом Сердца
Занятия в университете, обычно увлекавшие Мицури своей новизной и разнообразием, в этот день казались ей бесконечно скучными и затянутыми. Мысли ее, словно непослушные дети, убегали от строгих слов преподавательницы, от изящных иероглифов древних свитков, от мелодий, льющихся из-под пальцев учительницы игры на кото.
Вместо этого, перед мысленным взором Мицури вновь и вновь всплывал образ Обоная – его сосредоточенный взгляд, его сдержанная улыбка, его сильная, словно выкованная из стали, фигура. Даже звук его голоса – низкого, с хрипотцой, отдавался в ее памяти волнующим эхом.
Стараясь хоть как-то сосредоточиться, Мицури бесцельно перелистывала страницы старинной книги, лежавшей перед ней. Это был сборник стихов, посвященных цветущей сакуре – ее красоте, ее хрупкости, ее быстротечности. Но даже изысканные строки древних поэтов не могли проникнуть в душу девушки, полностью поглощенной образом юного самурая.
«О чем он думает сейчас? – спрашивала себя Мицури, забыв о том, что находится в аудитории, полной людей. – Вспоминает ли он обо мне хотя бы на миг? Или же я для него – лишь мимолетная встреча, забытая тень на фоне его суровой жизни?»
Вздохнув, она случайно перевернула страницу – и в этот момент ее взгляд упал на небольшую гравюру, украшавшую один из листов. На гравюре была изображена ночная сцена: полная луна в темном небе, ветка цветущей сакуры, склонившаяся над прудом, а под ней – двое влюбленных в традиционных одеждах.
Внезапно сердце Мицури забилось чаще. Она внимательнее вгляделась в гравюру и почувствовала, как по ее спине пробежал лёгкий холодок. Мужчина на рисунке, хоть и был одет в одежды придворного века эдак назад, неуловимо напоминал Обоная – та же горделивая осанка, те же резкие, мужественные черты лица…
«Глупости, – пробормотала про себя Мицури, отгоняя навязчивую мысль. – Это всего лишь случайность. Мало ли на свете похожих людей?»
Однако от странного чувства, охватившего ее душу, было не так-то просто избавиться. Мицури перечитала стихотворение, сопровождавшее гравюру. Оно оказалось древней легендой о любви самурая и дочери вельможи, которым не суждено было быть вместе в этой жизни, но чьи души, согласно легенде, воссоединились после смерти под цветущей сакурой в лунном сиянии.
Сердце Мицури сжалось от щемящей грусти. Эта легенда так перекликалась с ее собственными переживаниями, с ее внезапной и, казалось, безответной влюбленностью в самурая, принадлежавшего к другому миру.
Не в силах больше сосредоточиться на занятиях, Мицури попросила у преподавательницы разрешения выйти. Она вышла в сад, прилегавший к университету, надеясь, что свежий воздух и тишина помогут ей собраться с мыслями.
Сад купался в лучах полуденного солнца. Мицури свернула на узкую аллею, укрытую от посторонних глаз стеной цветущей глицинии. Здесь было тихо и уединенно, только пчёлы сонно гудели в ароматных цветах, да где-то вдали журчал небольшой фонтан.
Мицури присела на скамью под сенью старой ивы, склонившей свои плакучие ветви к самой земле. Она достала из сумочки томик стихов и вновь открыла его на странице с гравюрой. Лицо юного самурая, запечатленного на ней, казалось, смотрело прямо на нее, и в его глазах читалось странное, непонятное выражение – то ли печаль, то ли тревога, то ли … надежда.
Студент задумчиво посмотрел на нее, словно удивлён. Он посмотрел на гравюру.
– Кто знает, – прошептал он. – Говорят, что в этом саду когда-то и встречались те самые влюбленные. А сакура, под которой они клялись друг другу в вечной любви, до сих пор растет здесь.
Он указал рукой на дальнюю аллею, где среди зеленой листвы виднелось нежное розовое облако цветущей сакуры.
– Если вас интересует эта история, – продолжил юноша, – могу проводить вас к тому самому дереву. Говорят, что под его кроной до сих пор можно услышать шепот влюбленных душ…
Мицури хотела была ответить, но в этот момент ее взгляд случайно упал на дорожку, ведущую к аллее. Сердце ее сжалось, словно от внезапной боли.
По дорожке, не спеша, шел Обонай. Он был один, без своих товарищей-самураев, и в его осанке не было привычной сосредоточенности и напряжения. Он просто гулял, наслаждаясь теплым весенним днем, и его взгляд спокойно скользил по окружающему пейзажу.
Мицури забыла и о студенте, и о книге с легендой, и о собственном смущении. Сейчас она видела перед собой не грозного воина, облеченного властью и долгом, а просто молодого, красивого мужчину, в глазах которого таилась усталость и скрытая печаль.
Не долго думая, она оставила студента с его томиком стихов и быстрым шагом направилась навстречу Обонаю.
Обонай чуть заметно улыбнулся, и Мицури вновь поразилась, насколько другим, почти незнакомым он казался без привычной маски суровости и неприступности.
– Я тоже решил прогуляться, – ответил он, и его голос прозвучал на удивление мягко, словно он говорил не с дочерью знатного рода, а с близким другом. – Здесь тихо и спокойно, не то что на шумных улицах города.
Он замолчал, словно задумавшись о чем-то своем, и Мицури, не зная, как продолжить разговор, начала нервно теребить шелковый пояс своего кимоно. Но вдруг Обонай снова повернулся к ней, и в его темных глазах мелькнул огонек живого интереса.
– Я видел вас сегодня утром, у ворот университета, – произнес он. – Вы казались расстроенной. Что-то случилось?
Мицури невольно вздрогнула. Неужели он так внимателен, что заметил ее волнение даже среди толпы студентов? Или же она просто слишком много значит для него, раз он обратил внимание на ее настроение?
– Нет-нет, все в порядке, – торопливо ответила она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. – Просто… просто занятия были немного утомительными.
– Понимаю, – кивнул Обонай, и тень грусти вновь промелькнула на его лице. – Иногда и мне приходится заниматься скучными и ненужными вещами, хотя душа просит совсем другого.
– А чего же просит ваша душа, Обонай-сан? – не удержавшись, спросила Мицури, и в ее груди вновь вспыхнула робкая надежда.
Обонай медленно повернулся к ней, и их взгляды встретились. На мгновение Мицури показалось, что он вот-вот ответит, что скажет ей что-то очень важное, что-то такое, что изменит их жизни… Но в следующий миг он отвел глаза и отвернулся, снова сосредоточив взгляд на мерцающей глади пруда.
– Моя душа? – горько усмехнулся он. – Она принадлежит моему долгу, Мицури-сан. И я не в праве просить у нее другого.
Мицури почувствовала, как ее сердце сжалось от боли. Слова Обоная, полные горечи и безысходности, разрушили хрупкую надежду, только что зародившуюся в ее душе. Неужели он действительно не видит, не чувствует той связи, что возникла между ними? Неужели долг для него всегда будет важнее собственного счастья?
Не в силах больше сдерживаться, Мицури поднялась с травы. Легкий ветерок подхватил подол ее кимоно, заставив его затрепетать, словно крылья раненой птицы.
– Долг… – тихо повторила она, глядя на отражение луны в воде. – А разве сердце не имеет права голоса в вопросах долга?
Обонай повернулся к ней, и на его лице отразилось неподдельное удивление.
– Мицури-сан… – начал он, но девушка не дала ему договорить.
– Вы говорите, что ваша душа принадлежит долгу, – с неожиданной силой в голосе произнесла она. – А что, если этот самый долг велит вам быть счастливым? Что, если он требует от вас не подавлять свои чувства, а, наоборот, дать им волю?
Обонай молчал, пораженный словами Мицури. Он смотрел на девушку, и в его взгляде читалось смятение, борьба. Мицури видела, как стальные барьеры, которыми он окружил свое сердце, начали давать трещину под напором ее слов, и отчаянно жаждала разрушить их до конца.
– Обонай-сан, – продолжала она, делая шаг навстречу. – Не бойтесь быть смелым, как цветок сливы, что первым распускается навстречу весне, не страшась ни холода, ни снега. Не бойтесь открыть свое сердце чувствам, даже если они кажутся вам запретными.
Она остановилась в шаге от него, и их взгляды снова встретились. В глазах Обоная больше не было холодности и отстраненности. Вместо них Мицури увидела смятение, сомнение… и робкую надежду, вспыхнувшую, словно огонек свечи в ночной темноте.
Внезапно прозвучавший вдалеке бой часов на башне прорезал тишину, напоминая о быстротечности времени. Мицури невольно вздрогнула, словно пробуждаясь от сна. Ее ладони вспотели, сердце забилось чаще, а щеки опалило жаром. Слова, полные такой смелости и чувств, сорвались с ее губ, и теперь, когда первое упоение их звучанием прошло, Мицури охватил страх. Страх перед собственными желаниями и перед тем, что она, возможно, перешла черту дозволенного.
– Простите, Обонай-сан, – торопливо проговорила она, отступая назад. – Уже поздно, мне пора возвращаться.
Она уже развернулась, чтобы уйти, но голос Обоная, хриплый и с оттенком растерянности, заставил ее остановиться.
– Мицури-сан… – Он сделал шаг к ней, но тут же остановился, словно не решаясь приблизиться. – Ваши слова… они…
Он запнулся, словно не находя нужных слов, и Мицури почувствовала, как ее сердце сжалось от боли. Неужели он отвергнет ее чувства?
– Обонай-сан, – тихо повторила она, не оборачиваясь. – Если мои слова отозвались в вашем сердце, если вы… хотите продолжить этот разговор… приходите ночью к старой сакуре на краю сада университета. Там, где мы впервые встретились…
Не дожидаясь ответа, Мицури поспешила прочь, чувствуя на себе его тяжелый, полный невысказанных эмоций взгляд. Каждый шаг давался ей с усилием, но она не смела оглянуться. Надежда, смешанная со страхом, трепетала в ее груди, словно бабочка, бьющаяся о стекло фонаря. Придет ли он?