67
Я рухнул на пол, прямо у ее кровати. Мое тело сотрясалось от рыданий, которые я больше не мог сдерживать. Слезы текли по моему лицу, смешиваясь со злым потом. Я не кричал, я просто ревел, как раненый зверь, уткнувшись лицом в ладони, согнувшись пополам от боли, которая разрывала меня изнутри.
В следующую секунду я услышал суету вокруг себя. Медсестры, должно быть, услышали мой крик, или их позвал врач. Они подскочили, их лица выражали тревогу. Я почувствовал, как чьи-то руки пытаются поднять меня, оттащить от кровати.
— отстаньте! – прорычал я, отбиваясь. – Не трогайте меня!
Я был не в себе. Ярость, горе, отчаяние – все смешалось в один огромный, кипящий котел внутри меня. Я кричал, что-то неразборчивое, бессмысленное. Хотел разнести эту палату, эту проклятую больницу, этот мир, который отнял у меня все.
— Егор! – Голос папы, строгий, но пронзенный болью, прозвучал прямо над ухом. – Хватит!
Я почувствовал, как сильные руки – папины и, кажется, Ильины – схватили меня, оттаскивая от кровати. Я сопротивлялся, вырывался, но они были сильнее. Сквозь пелену слез и ярости я видел их лица – бледные, но решительные. Они тянули меня, пока не усадили на стул, вдавив в него.
— успокоительное ему! Быстрее! – услышал я мамин голос. Она стояла рядом, ее глаза были красными от слез, но она пыталась сохранить самообладание.
Я мотал головой, не хотел ничего. Я хотел кричать. Хотел бить. Хотел, чтобы эта боль ушла.
Я почувствовал укол в плечо. Мир начал медленно плыть. Цвета стали размытыми, звуки приглушенными. Голова стала тяжелой, мышцы расслабились, но внутри меня все еще горел огонь.
— и Никки тоже, – услышал я сквозь вату голос доктора. – Ей тоже нужна седация. Она в шоке.
Мои глаза, уже полузакрытые, метнулись к Никки. Медсестра склонилась над ней, делая укол. Она была такой слабой, такой сломленной. Моя Никки. Моя жизнь.
«Я ничего не хочу… Больше… ничего не хочу. Я не хочу… жить».
Эти слова. Эти проклятые слова. Они эхом отдавались в моей затухающей голове. Я не мог этого вынести. Я не мог слышать, как она говорит такое. Я не хотел ее терять. Ребенка мы уже потеряли. Но ее… Нет. Только не ее.
Слезы снова навернулись на глаза, хотя тело уже не тряслось. Я был прикован к стулу, мой разум погружался в вязкий туман, но мысль о Никки была яркой, острой, невыносимой.
Она была для меня всем. Моей жизнью. Моим светом в этом мире. Моей опорой, моим смыслом. Я не знал жизни без нее. Не хотел знать. Она – единственное, что у меня осталось. Если и она уйдет…
Я закрыл глаза, пытаясь удержать ее образ. Ее улыбку, ее смех, ее упрямый взгляд. Моя Никки. Моя.
«Я не позволю тебе сдаться, Никки. Слышишь? Я не позволю тебе уйти. Ты моя. И мы справимся. Вместе. Как всегда».
Я цеплялся за эти мысли, словно за последний спасательный круг, пока темнота окончательно не поглотила меня.
*(Николь)
Прошло два месяца. Два месяца с того дня, как наш мир рухнул. Два месяца, за которые я, кажется, разучилась дышать. Или просто забыла, зачем это нужно. Мой живот, который еще недавно был наполнен жизнью, теперь был пуст. Как и я сама.
Я лежала на диване в гостиной, завернутая в плед, хотя мне не было холодно. Мне вообще ничего не было. Ни боли, ни радости, ни грусти. Только эта всепоглощающая, липкая пустота, которая заполняла каждую клеточку моего тела, не оставляя места ни для чего другого. Я полностью потеряла себя. Та Никки, которая отшивала парней, которая смеялась, которая строила планы, – ее больше не было. Осталась лишь оболочка, которая продолжала дышать по инерции.
Вокруг меня постоянно были люди. Все. Мой Егор. Родители Егора, которые приехали и никак не могли уехать. Мэри и Илья, которые навещали почти каждый день, приносили какие-то пироги и цветы. Полина, моя лучшая подруга, которая просто сидела рядом, молча или тихонько что-то рассказывая. Иногда заглядывали Марк и Андрей – коллеги Егора, но они были более осторожны, чувствовали эту давящую атмосферу.
Они все пытались. Пытались помочь. Разговаривали со мной. Уговаривали поесть. Предлагали выйти на прогулку. Пытались обнять, прижать к себе. Но я ничего не хотела. Ни есть, ни пить, ни гулять, ни говорить. Их слова долетали до меня словно сквозь толщу воды, приглушенные, бессмысленные. Их прикосновения ощущались чужими, неспособными пробиться сквозь толстый слой безразличия, которым я себя окружила.
Я чувствовала, как я гасну. Медленно, день за днем, как свеча, которая догорает, оставаясь лишь тлеющим огоньком. Раньше я боролась с токсикозом, а теперь не боролась ни с чем. Мне было все равно. Сон был единственным спасением, но даже он не приносил облегчения, потому что просыпалась я в той же самой пустоте.
— Никки, родная, – тихо говорила мама Егора, гладя меня по волосам. – Ну что же ты? Тебе нужно поесть. Хоть ложечку.
Я просто отворачивалась к стене. Открывала рот, только чтобы принять лекарства, которые Егор приносил по часам. Он был настойчив.
Егор. Он был самым стойким. Он сидел рядом часами, его взгляд был полон боли, которую он не скрывал. Он брал мою руку, прижимал к своей щеке, шептал что-то.
— Никки… – его голос был хриплым. – Пожалуйста. Поговори со мной.
Иногда он пытался поднять меня, усадить, заставить посмотреть в глаза. Но я смотрела сквозь него. Его прикосновения были тяжелыми, я чувствовала его отчаяние, его беспомощность, его бесконечное горе. Он, наверное, чувствовал то же самое, что и я, только проявлял это иначе. Он кричал, злился, когда я говорила, что не хочу жить. А теперь… теперь он просто молчал. И это молчание было еще страшнее.
Мэри пыталась рассказать мне о своей боли. О том, как она сама не может иметь детей. О том, как она понимает, что я чувствую. Но я не понимала. Или не хотела понимать. Ее слова отскакивали от меня, как от стены.
Полина приносила мне любимые сладости, включала фильмы. Она пыталась рассмешить меня, отвлечь. Но я лишь равнодушно смотрела на экран, а потом снова закрывала глаза.
Я чувствовала, как все они, вся моя семья, мои друзья, исчерпали себя. Их силы на исходе. Их глаза полны отчаяния. Они пытались достучаться до меня, но я была заперта в своей стеклянной клетке боли и безразличия. Изнутри я видела их всех, их заботу, их любовь, но не могла дотянуться до них. И они не могли дотянуться до меня.
Я чувствовала, как я ухожу. Медленно, постепенно. Как будто частичка за частичкой растворялась в воздухе. Мой мир сжимался до размеров этой комнаты, этого дивана, этого пледа. И я знала, что скоро меня совсем не останется. Никки, которая могла любить, которая могла смеяться, которая могла мечтать, – она гасла. И никто, абсолютно никто не мог это остановить.
*(Егор)
Два месяца. Два месяца ада. Я видел, как она гаснет. Медленно, неумолимо. Не просто эмоционально, как тогда, в палате, когда она сказала, что не хочет жить. Теперь она гасла физически. Болезнь, эта проклятая «семейная особенность», которая отняла у нас малыша, теперь принялась за нее. Тошнота вернулась с новой силой, но это было уже не то. Она едва могла есть, ее тело исхудало, кожа стала почти прозрачной, а глаза… ее глаза были пустыми, безжизненными.
Она лежала на диване, завернутая в плед, сутками. Не двигалась. Не говорила. Иногда даже не реагировала на прикосновения. Все были рядом. Мои родители, Мэри, Илья, Полина, Марк, Андрей. Все пытались достучаться. Говорили, что любят ее, что она нужна. Уговаривали поесть, погулять. Но ничего не помогало. Она просто… отказывалась жить. Она не хотела, чтобы ей помогали. Это было очевидно. И я знал, что я ее теряю. Медленно, день за днем, она уходила от меня.