68
— Егор, – тихо говорила мама, когда я в очередной раз пытался заставить Никки выпить бульон, а она лишь отворачивалась. – Сынок, тебе тоже нужно отдохнуть. Ты сам едва держишься.
— ей не поможешь, – с болью в голосе сказала Мэри. – Я знаю эту болезнь. Когда она так прогрессирует… и она не хочет…
— это бесполезно, Егор, – обреченно вздыхал папа. – Мы пробовали все. Врачи… они разводят руками.
Я слушал их, и эти слова жгли меня, словно кислота. Бесполезно? Не поможет? Я теряю ее? Нет. Нет!
Вся боль, вся беспомощность, которые я испытывал, наблюдая за ней, вдруг трансформировались в ярость. Холодную, жестокую, но направленную не на нее, а на эту проклятую болезнь, на ее отчаяние, на эту чертову апатию, которая убивала мою Никки.
Я наклонился к ней. Ее глаза были закрыты.
— Никки! – прорычал я, мой голос был низким, но таким, что от него дрожали стены. – Открой глаза!
Она не реагировала.
— Никки, я сказал – открой глаза! – Я схватил ее за плечи, резко поднимая ее до полусидячего положения. Она была такой легкой, словно перышко. – Ты что, хочешь умереть?! Хочешь бросить меня?! Нашего ребенка?! Ты слышишь?! Его уже нет! Так что, и тебя не будет?!
Я кричал. Кричал, потому что это был единственный способ пробить эту стену безразличия, которую она возвела вокруг себя. Я видел, как родители шарахнулись, как Полина закрыла лицо руками.
— Егор! Прекрати! – голос мамы был полон ужаса. – Ты делаешь ей хуже!
— он прав, – тихо произнесла Мэри, ее голос был полон слез.
Я не слушал. Я тряс ее, пытаясь вернуть к жизни.
— ты должна есть! – прорычал я, беря ложку с бульоном. – Открой рот! Сейчас же!
Я прижал ложку к ее губам. Она стиснула их. Я надавил, и несколько капель бульона вылились.
— не хочешь?! – Мой голос был полон отчаяния. – Ты думаешь, мне легко?! Я тебя теряю! Я не переживу, Никки! Не переживу! Мне не нужны ни клубы, ни деньги, ни черт возьми, ничего, если тебя не будет!
Я схватил ее телефон. Открыл контакты. Нашел номер ее врача, тот самый, что говорил про аборт. И тут же набрал его.
— доктор! – мой голос был тверд, как сталь, но в нем звучали нотки безумия. – Она не ест! Она не пьет! Она умирает! Я привезу ее сейчас же! Что угодно! Любые операции! Любое лечение! Я плачу за все! Но вы должны ее спасти! Вы слышите?! Спасите ее!
Никки слабо застонала, ее веки дрогнули. Она открыла глаза. Ее взгляд был мутным, но в нем промелькнуло что-то – то ли страх, то ли осознание.
Я сам поднял ее на руки. Она была легкой, как ребенок. Родители пытались что-то сказать, остановить меня, но я не обращал внимания. Я просто нес ее, прижимая к себе, к своей груди, словно это могло вдохнуть в нее жизнь.
***
После этого началась другая битва. Долгая, изнурительная. Операции. Не одна. Не две. Врачи обнаружили, что болезнь сильно повлияла на ее внутренние органы, усугубляя ее состояние. Я помню белые стены, запах лекарств, бесконечные разговоры с врачами, их мрачные прогнозы. Я помню, как сидел в этом проклятом коридоре, вспоминая слова: «Болезнь прогрессирует… если она не хочет…» Но теперь она хотела. Мои крики, моя ярость, мое отчаяние – они достучались до нее. Она начала бороться. Медленно, с трудом, но бороться.
Я был рядом. Всегда. Как и обещал. Как и обещал нашему потерянному ребенку. Я сам поднял ее на ноги, когда она была слишком слаба, чтобы даже двигаться. После первой операции она была как тряпичная кукла. Я кормил ее с ложечки. Бульоны, каши, пюре. Она морщилась, но ела. Заставлял ее пить воду. Разговаривал с ней, читал книги, рассказывал о клубах, о планах, обо всем на свете, лишь бы ее голос, ее взгляд вернулись.
Ее восстановление было мучительным, но она боролась. И я боролся вместе с ней. Я видел, как жизнь медленно возвращается в ее глаза. Как бледность сменяется легким румянцем. Как ее улыбка, сначала слабая, еле заметная, становится настоящей.
Месяцы прошли в этой борьбе. Врачи говорили о чуде. Болезнь ушла. После всех операций, после всего, что мы пережили, Никки была здорова. Не полностью, конечно. Осложнения навсегда оставили свой отпечаток, но она была жива. Здорова.
Я видел, как она поправляется. Как ее щеки снова наполняются, как она снова начинает ходить сама, сначала неуверенно, потом все быстрее. Как она снова смеется. Ее смех… он был самым прекрасным звуком в моей жизни.
Когда она вернулась домой, бледная, но с блеском в глазах, все были там. Родители, Мэри, Илья, Полина, Марк, Андрей. Все обнимали ее, поздравляли. Их лица сияли от облегчения, от радости.
— Никки, ты такая молодец! – плакала Полина, обнимая ее.
— мы так рады, что ты поправилась, родная, – говорила мама, гладя ее по волосам.
— это Егор… – Никки посмотрела на меня, ее глаза были полны любви и благодарности. – Это он меня спас. Он не дал мне сдаться. Он заставил.
Я лишь улыбнулся. Да, я заставил. Я кричал, я злился, я боролся с ней, с болезнью, со всеми. И я не жалел ни об одной секунде. Потому что она была здесь. Жива. Моя.
Все были рады. Рады, что помогло. Что наши усилия не были напрасны. Что Никки жива. Я обнял ее крепко, прижимая к себе. Да, мы потеряли ребенка. Это была незаживающая рана. Но я не потерял ее. И это было главное.
Тишина в нашем доме после возвращения Никки была не гнетущей, как раньше, а спасительной. Она была наполнена тихим облегчением, прерываемым лишь шепотом разговоров, смехом, который вновь стал возможным, и шорохом шагов. Моя Никки. Она сидела рядом со мной, живая. Бледная, похудевшая, но живая. Ее глаза, так долго пустые, теперь снова смотрели на меня с любовью и какой-то новой, хрупкой надеждой.
Сегодня все были здесь. Наши родители – мама и папа, которые столько пережили вместе с нами. Мэри и Илья, которые тоже прошли через свой круг ада, но всегда были рядом. Полина, верная подруга, которая не отходила от Никки ни на шаг. Марк и Андрей, мои верные друзья и коллеги, которые держали фронт, пока я был в отключке, а потом мы боролись за Никки. Все сидели в гостиной, полукругом, словно оберегая ее, окружая теплом.
После того, как врачи вынесли вердикт – болезнь отступила, Никки здорова, но… но детей у нас больше быть не может. Организм просто не выдержит. Это было сказано мне в больнице, когда Никки еще спала после последней операции. Я тогда лишь кивнул. Не почувствовал ничего. Боль от потери первого малыша еще была слишком свежа, но главное было то, что Никки жива. Никто не может быть мне дороже нее.
— как ты себя чувствуешь, родная? – тихо спросила мама, глядя на Никки.
Никки слабо улыбнулась. — Гораздо лучше, мам. Правда. Я наконец-то чувствую себя… собой.
В ее голосе еще не было прежней силы, но в нем уже звучала жизнь.
— мы так рады, Никки, – сказала Полина, ее глаза сияли. – Так рады, что ты поправилась.
Мэри подошла, обняла Никки, прижимаясь к ней.
— Никки… – прошептала она, ее голос был полон слез. – Я так волновалась. Я… я так понимаю тебя. Когда мне сказали, что я не смогу… это было невыносимо. Но ты выстояла. Ты такая сильная.
Я сжал руку Никки. Ее болезнь. Ее «особенность», которая забрала у Мэри мечту о материнстве, чуть не отняла у меня и Никки. Она, эта болезнь, поставила точку. Точку в наших надеждах на совместного ребенка. Но это не было главным.
Я посмотрел на Никки. Ее глаза встретились с моими. В них была боль потери, я это видел. Эта рана никогда не затянется полностью. Но в них же было и что-то еще. Принятие. И любовь. Ко мне.
Я глубоко вдохнул, решившись сказать то, что чувствовал.
— мы потеряли нашего малыша, – мой голос был глухим, но я говорил твердо. – Это была наша общая боль. Незаживающая рана. И это навсегда останется с нами.
Все молчали, их головы опущены. Я почувствовал, как Никки сжала мою руку.
— но, – продолжил я, поднимая глаза и глядя на всех. – Но я не потерял ее. Я не потерял свою Никки. Я не потерял свою жизнь. Она… она для меня все.
Я повернулся к Никки.
— я люблю тебя, Никки. Больше всего на свете. И мне… мне не важно, сможем ли мы иметь детей или нет. Мне важно, что ты жива. Что ты рядом. Что ты со мной.
Ты – моя семья. Ты – мой смысл. И без тебя мне никто не нужен. Никто.
По щекам Никки потекли слезы, но это были уже другие слезы. Слезы облегчения, понимания. Она прижалась ко мне, обнимая крепко, так, как я не чувствовал ее объятий уже очень давно. Ее тело, поправившееся после болезни, снова было теплым и родным.Папа кивнул, его глаза были влажными. — Он прав. Никки, твое здоровье, твоя жизнь – это самое главное. А семья… семья – это не только дети по крови. Это любовь. Это поддержка. Это то, что мы строим вместе.
Мама подошла к нам, погладила меня по голове, потом Никки.
— мы всегда будем с вами, – сказала она. – Всегда.
Марк и Андрей, молча сидевшие до этого, тоже кивнули. Илья обнял Мэри, которая продолжала плакать, но уже с облегчением.
Я посмотрел на всех, на свою семью. Они были здесь. Мы пережили ад. Потеряли то, что так ждали. Но мы не сломались. Никки не сломалась. И я не сломался. Мы стали сильнее.
Я крепче обнял Никки. Она подняла на меня глаза, ее губы изогнулись в настоящей улыбке. Хрупкой, но такой искренней.
— я тоже люблю тебя, Егор, – прошептала она.
Я поцеловал ее в губы, чувствуя вкус ее слез. Это былвкус нашей жизни. Нашей общей жизни. Полной боли и потерь, но и невероятной любви, силы и надежды. Будущее было неизвестно, но я знал одно: пока Никки рядом, мы справимся со всем. И это было все, что имело значение.