66
Я осторожно подошел, опустился на колени рядом с кроватью. Взял ее руку. Она была прохладной, вялой. Почти не чувствовала моего прикосновения. Я прижал ее руку к своим губам.
— Никки… – прошептал я. – Прости меня. Прости.
Она слабо застонала, ее веки чуть дрогнули, но не открылись. Она была почти вся во сне, слабая.
Я гладил ее по волосам, чувствуя, как по щекам текут слезы.
— мы справимся, родная, – прошептал я, глядя на ее живот. – Ты справишься. Мы не сдадимся. Я не позволю. Слышишь? Мы будем вместе. Всегда. И ты, и наш малыш.
Я наклонился и поцеловал ее в лоб. Ее кожа была горячей, но уже не такой пылающей, как несколько часов назад.
Через две минуты, как и сказал врач, в палату вошла медсестра. Я поднялся, нехотя отпуская ее руку. Последний раз взглянул на нее.
«Ты сильная, Никки. Ты справишься. Ты должна справиться. Ради нас».
Два дня. Два дня ада в этом чертовом коридоре. Я не спал, не ел, не мог сидеть на месте. Ходил из угла в угол, слушая монотонное пиканье аппаратов, доносящееся из-за закрытой двери палаты. Мои родители были рядом, пытались что-то говорить, успокаивать, но их слова пролетали мимо. Все мои мысли были о Никки, о нашем малыше. Врач приходил несколько раз, говорил о «сложном состоянии», о «поддерживающей терапии». Егор Владимирович то, Егор Владимирович это. Но ни слова о прогрессе.
Мое сердце сжималось от страха. Я вспомнил ее крики, ее боль. Ее мольбу, чтобы я не уходил. И эту проклятую болезнь, о которой Мэри говорила. Неужели она сейчас отнимает у нас самое дорогое?
Телефон в моей руке завибрировал. Я вздрогнул. На экране – номер больницы. Имя врача. Сердце замерло, предчувствуя худшее. Я поднял трубку.
— Егор Владимирович? – Голос доктора был усталым, но твердым. – Мне очень жаль. Мы сделали все, что могли. Но…
Слово «но» прозвучало как удар грома. Мир вокруг меня замедлился.
— что «но»?! – прорычал я, мой голос дрожал. – Говорите!
— у Никки… произошел выкидыш. Мы потеряли ребенка. Ее организм не справился с осложнениями, вызванными ее заболеванием. Сама Никки… ее состояние стабильное, но она очень слаба. Можете сейчас к ней зайти.
Я ничего не ответил. Телефон выпал из моих онемевших пальцев и глухо стукнулся об пол. Выкидыш. Потеряли ребенка. Моего ребенка.
Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Пустота. Всепоглощающая, ледяная пустота. В груди словно вырвали кусок. Я начал задыхаться.
— Егор?! – Голос папы был полон тревоги. Он подбежал ко мне, его лицо было искажено. Мама тоже вскочила, ее руки прикрыли рот.
Я посмотрел на них. На их испуганные лица. И вдруг, ни с того ни с сего, меня охватила безумная, разрушительная ярость.
— он умер… – прошептал я, и эти слова словно открыли шлюзы. – Он умер! Мой сын! Мой ребенок!
Я огляделся по сторонам. Эти чертовы белые стены. Это проклятое место, которое отняло у меня все. Я хотел кричать, бить, ломать. Я схватил стул, собираясь швырнуть его об стену, но руки папы тут же обхватили меня, крепко удерживая.
— сынок! Нет! – его голос был строгим, но в нем слышалась боль. – Не смей! Ты нужен ей! Сейчас!
Мама обняла меня, ее слезы катились по моей щеке.
— не надо, Егор… пожалуйста…
Я чувствовал, как меня трясет. Ярость боролась с отчаянием, с этим омерзительным чувством бессилия. Я, человек, который привык все контролировать, потерял самое ценное.
— надо звонить, – хрипло сказал папа. – Всем.
Я едва ли осознавал, что происходит дальше. Помнил лишь, как папа быстро набирал номера, как его голос звучал глухо, сообщая страшную новость.
Вскоре коридор наполнился людьми. Мэри, ее лицо было отекшим от слез. Илья, ее парень, с таким же выражением скорби. Полина, моя Никки, ее лучшая подруга, ее глаза были красными, а губы подрагивали. Все они пришли. Пришли, чтобы быть рядом. Чтобы разделить наше горе.
Дверь в палату Никки приоткрылась. Я пошел первым. Мои ноги были ватными, но я должен был быть с ней.
Она лежала на кровати, бледная, почти прозрачная. Глаза были открыты, но взгляд был пустым, отрешенным. Из ее глаз медленно текли слезы, беззвучно, без всхлипов. Она даже не повернула голову, когда мы вошли. Просто смотрела в потолок, и это было хуже любых криков. Ее живот… он был плоским.Я опустился на колени рядом с кроватью, взял ее руку. Она была холодной и вялой. Я прижал ее к своим губам.
— Никки… – прошептал я, мой голос сорвался.
Она не ответила. Просто продолжала смотреть в пустоту, а слезы катились по ее щекам.
Мэри подошла к кровати, ее голос был прерывистым от рыданий.
— Никки… родная… я… я так жалею… Эта наша болезнь… проклятая… Она… она… – Мэри схватилась за живот. – Я ведь тоже… хотела ребенка… С Ильей… Но не могла. Врачи сказали… из-за этой же проклятой болезни… Это так несправедливо…
Слова Мэри пронзили меня. Эта проклятая наследственность. Эта «семейная особенность». Она отняла у нас малыша. Отняла у Мэри ее мечту. Ярость на судьбу, на все на свете, вскипела во мне с новой силой.
Илья обнял Мэри, пытаясь успокоить. Полина подошла к Никки, села на стул с другой стороны кровати, взяла ее за свободную руку.
— Никки, дорогая… – голос Полины был мягким, полным сочувствия. – Мы с тобой. Мы всегда будем рядом. Ты сильная. Ты справишься.
Папа и мама тоже подошли, их глаза были полны скорби.
— мы тебя очень любим, Никки, – тихо сказала мама, поглаживая ее по волосам. – Мы все тебя поддержим.
Но Никки не реагировала. Она просто лежала, словно опустошенная оболочка. Я гладил ее руку, пытаясь найти хоть какой-то отклик.
И тут она тихо, почти неслышно, прошептала. Ее голос был безжизненным.
— я… я ничего не хочу. Больше… ничего не хочу. Я не хочу… жить.
Эти слова ударили меня как обухом по голове. Она не хотела жить. Не хотела бороться. Не хотела ничего. Вся боль, все горе, весь страх, которые я так долго сдерживал, вырвались наружу в одной вспышке ярости.
— нет! – прорычал я, вскакивая на ноги. Мой голос был хриплым, надрывающимся. – Ты что говоришь?! Ты что, совсем?! Как ты смеешь так говорить?!
Я стоял над ней, дрожа от гнева. Ее слова были предательством. Предательством по отношению ко мне, к нашей любви, ко всему, что мы пережили.
— Никки! – мой крик сотряс палату. – Что значит «не хочу жить»?! Ты нужна мне! Ты нужна нам! Этого не будет! Ты слышишь меня?! Не смей так говорить!
Папа тут же подскочил, пытаясь взять меня за плечи. — Егор! Успокойся!
— какое успокойся, пап?! – Я отмахнулся от него. – Она сдается! Она просто…
— Егор! – Мама схватила меня за руку, пытаясь оттащить. – Сынок, тебе нельзя так! Ты только хуже делаешь!
— Никки, не говори так! Пожалуйста! – голос Полины тоже дрогнул, в нем слышались слезы.
— Никки, ты слышишь меня?! – Мэри, сквозь свои собственные рыдания, тоже пыталась докричаться до сестры. – Мы с тобой! Ты не одна!
Палата наполнилась криками. Мои крики, крики родителей, мольбы Полины и Мэри. Все говорили одновременно, пытаясь достучаться до нее, до меня. Это был хаос, какофония боли и отчаяния.
Я чувствовал, как силы покидают меня. Все, что я пережил за последние недели – болезнь, страх за Никки, происки Алексея, выкидыш – все это навалилось на меня одним огромным, невыносимым грузом. Моя голова загудела. В глазах потемнело. Я смотрел на Никки, на ее пустое лицо, на этот плоский живот. И слова «я не хочу жить» эхом отдавались в каждой клетке.
Я потерял терпение. Потерял контроль. Я был сломлен.
Мои колени подкосились. Я больше не мог стоять. Стон, полный животной, невыносимой боли, вырвался из моей груди. Я чувствовал, как падаю. Не в силах больше держаться, не в силах сопротивляться, не в силах быть сильным.