65
Теперь я сидел в этом проклятом, стерильном коридоре. Белые стены, тусклый свет, монотонное жужжание чего-то невидимого. Запах больницы, от которого меня уже тошнило, снова обволакивал. Я не мог сидеть. Я вскочил и начал ходить туда-сюда, словно загнанный зверь в клетке.
— что там?! Ну что там, черт возьми?! – кричал я, обращаясь к пустому коридору, к закрытой двери, к самому себе. Я слышал свой голос – он был хриплым, надрывающимся.
— Егор! – Голос папы. Он подошел ко мне, его лицо было серьезным, но спокойным. – Успокойся. Твоя паника ей не поможет.
— какое успокойся, пап?! – Я резко остановился, развернувшись к нему. – Она там! Ей больно! Что, если… если это… – Я не мог произнести слово «выкидыш». Оно застряло в горле, ядовитым комом.
Мама, которая сидела на стуле, словно статуя, наблюдая за мной, поднялась.
— Егор! Перестань мельтешить! Ты весь коридор исходишь! Сядь! Ты только что из больницы, тебе самому нужно беречь себя!
— беречь себя?! – Ярость вскипела во мне. – О чем вы говорите?! Какой, к черту, беречь себя?! Когда там… когда там моя жена, мой ребенок! И она кричит от боли! Почему это происходит?! Почему именно с ней?! С нами?!
Я начал снова метаться, потирая виски. В голове роились самые страшные мысли. Этот укол. Эта ее «семейная особенность». Я знал, что это рискованно. Я знал, что она хрупкая. А теперь…
— почему вы не говорили?! Почему не остановили ее?! – Я бросил взгляд на родителей, чувствуя, как абсурдные обвинения срываются с губ. – Вы же знали!
Папа шагнул вперед, его голос был низким и строгим.
— Егор, возьми себя в руки. Это неконструктивно. И бесполезно. Что случилось, то случилось. Сейчас нужно ждать.
Мама тоже подошла, пытаясь взять меня за руку, но я отшатнулся.
— хватит! – воскликнула она. – Перестань! Сядь! Ты только добавляешь себе стресса, и это не поможет Никки! Ей нужна твоя сила, а не твоя истерика!
Ее слова были резкими, но в них я слышал ее собственное отчаяние. Она тоже боялась. Но ее страх проявлялся в попытке контролировать ситуацию, контролировать меня.
Я упал на один из стульев, но тут же вскочил. Сидеть не мог. Мое тело требовало движения, чтобы заглушить этот крик боли и страха, разрывающий меня изнутри. Я снова начал ходить, но теперь не так хаотично, а размеренно, словно наматывая круги.
Мои мысли метались: Алексей… это он виноват. Это из-за него я заболел, а Никки оказалась под ударом. Из-за всего этого стресса. Если что-то случится… Я не прощу себе. Я не прощу ему.
Каждая минута тянулась вечность. Я смотрел на часы, на эту проклятую дверь. Я пытался представить, что там происходит. Чувствовал себя абсолютно беспомощным. Моя власть, мои деньги, мои связи – все это было бессмысленно здесь, в этом коридоре, где жизнь и смерть решались без моего участия.
— Егор, – голос папы. Он сидел рядом, наблюдая за мной. – Успокойся. Хватит мельтешить.
— пожалуйста, сынок, – добавила мама, ее голос был почти умоляющим. – Просто сядь. Нам всем сейчас тяжело.
Я посмотрел на них. Они выглядели уставшими, но их лица были полны решимости. Они были здесь, ради меня. Ради Никки.
Я медленно подошел к стене, прислонился к ней, закрыв глаза. Мое тело все еще дрожало, но ярость немного отступила. Уступила место глухому, давящему страху. Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение.
Никки. Моя Никки. Моя маленькая Никки и наш еще не родившийся малыш. Пожалуйста. Пусть все будет хорошо. Я готов на все, чтобы ты была в безопасности. Я готов на все, чтобы наш ребенок был жив. Пусть так будет. Время в этом проклятом коридоре тянулось невыносимо, словно густой, липкий сироп. Каждый удар моего сердца отдавался оглушающим эхом в висках. Я ходил взад и вперед, прислонялся к холодной стене, но ничто не могло унять дрожь, пронизывающую мое тело. Мама и папа сидели на стульях, их лица были бледными и напряженными, но они хотя бы сидели. Я не мог. Моя энергия, мой гнев, мой страх – все это требовало выхода.
— Егор, успокойся. Хватит мельтешить, – повторил папа, его голос был глухим.
Я лишь отмахнулся. Как я мог успокоиться? Там, за этой дверью, была моя Никки. Мой ребенок. И что-то шло не так. Я чувствовал это каждой клеткой.
Дверь, за которой исчезла Никки, наконец, открылась. Мое сердце подпрыгнуло, готовое вырваться из груди. Оттуда вышел доктор, тот самый, что осматривал ее на приеме. Его лицо было серьезным, даже мрачным. Он не улыбался. Он просто смотрел на нас, и я сразу понял – новости плохие.
— доктор! – я бросился к нему. – Ну что там?! Как она?!
Врач сделал глубокий вдох, его взгляд был тяжелым.
— Егор Владимирович, я должен сказать… ситуация очень серьезная. Болезнь Никки, о которой она, вероятно, вам говорила… она очень сильно осложнила беременность. Сейчас есть угроза. Серьезная угроза.
Я почувствовал, как мир вокруг меня начинает сужаться.
— какая угроза?! Говорите яснее! – мой голос сорвался на крик.
Врач посмотрел на папу и маму, которые тут же поднялись, их лица были искажены тревогой.
— мы делаем все возможное, чтобы стабилизировать ее состояние и сохранить беременность. Но ее организм очень ослаблен. Болезнь сильно влияет на кровоток, на внутренние органы. Если так будет продолжаться… – он замялся, подбирая слова. – Мы можем потерять их обоих.
Мой мозг отказывался воспринимать. Потерять их?
— что значит «потерять»?! – прорычал я. – Не говорите глупостей!
— мы столкнулись с дилеммой, – продолжил доктор, его тон был беспристрастным, но от его слов веяло холодом. – Если мы продолжим поддерживать беременность, то риск для жизни Никки становится критическим. Если мы не остановим это сейчас, мы можем потерять и ребенка, и мать.
«Остановить это»… я почувствовал, как холодный пот выступил на лбу.
— вы… вы о чем?! – мой голос был едва слышен.
— мы говорим об аборте, Егор Владимирович, – сказал доктор, глядя мне прямо в глаза. – Чтобы спасти жизнь вашей жены. Сейчас ее состояние… оно на грани. Организм не выдерживает двойной нагрузки.
Мир рухнул. Слова прозвучали, как приговор. Аборт. Мой ребенок. Мой, блять, ребенок. Все, ради чего мы боролись, все, что мы так ждали. И Никки. Я же обещал ей, обещал себе, что защищу их.
— нет! – закричал я, чувствуя, как вся кровь приливает к голове. – Нет! Вы не смеете! Вы не имеете права! Этого не будет!
Я схватил доктора за лацканы халата, его глаза расширились.
— Егор! – воскликнул папа, хватая меня за руки. – Егор, отпусти его! Ты что делаешь?!
— не смейте! – я пытался вырваться. – Он не может! Вы не имеете права принимать такое решение! Это мой ребенок!
Мама тут же оказалась рядом, обхватила меня.
— сынок, успокойся! Пожалуйста! Ты только хуже делаешь!
Я был сам не свой. Звериная, отчаянная боль пронзила меня. Аборт? Чтобы спасти Никки? Но как же наш малыш? Я смотрел на родителей, их лица были полны отчаяния. Они понимали, что выбора, возможно, нет.
— ее состояние критическое, – повторил доктор, поправляя халат. – Мы дадим ей мощную поддерживающую терапию. Посмотрим, как организм отреагирует. Но я должен был вас предупредить.
— я… я хочу ее видеть, – прохрипел я. Мой голос дрожал.
Доктор кивнул. — Две минуты. Не больше. Ей нужен полный покой. Она под седацией.
Он провел меня в палату. Белая. Стерильная. И там, на кровати, лежала моя Никки. Она была такой бледной, почти безжизненной. Лицо осунувшееся, глаза закрыты. К ее руке тоже тянулась трубка капельницы. Мое сердце сжалось от боли, глядя на нее. Она была такой хрупкой.