64
— вот, смотрите. Вот головка… вот ручки, вот ножки… А это… это сердцебиение.
И тогда я увидела. Маленькое, крошечное создание, которое двигалось, словно плавало в моем животе. И этот маленький, трепещущий огонек – его сердце. Мое сердце замерло. Это было чудо. Мое чудо.
Я посмотрела на Егора. Его лицо… Оно было полно такого благоговения, такого невероятного трепета, которого я никогда прежде в нем не видела. Его глаза были влажными. Он прижимал мою руку так крепко, что это было почти больно, но я не обращала внимания. Его губы чуть дрожали, он пытался что-то сказать, но не мог.
— это… это наш… – прошептал он, его голос был хриплым.
Я кивнула, слезы катились по моим щекам. Слезы счастья. Не было больше места страху, не было места Алексею, не было места болезни. Было только это. Наш малыш. Наше будущее.
Врач что-то говорила, измеряла, записывала, но я ее уже не слышала. Все мое внимание было приковано к экрану, к этому маленькому чуду. И к Егору, который сидел рядом, смотрел на экран так, словно видел самое ценное в своей жизни.
Когда мы вышли из кабинета, Егор все еще был под впечатлением. Он молчал, лишь иногда глубоко вздыхал, словно пытаясь переварить увиденное. Он крепко держал меня за руку.
— это… это невероятно, Никки, – наконец сказал он, когда мы уже шли по коридору. – Он… он настоящий.
Я улыбнулась сквозь слезы. — Да. Настоящий.
Он притянул меня к себе, прямо там, в коридоре больницы, и крепко обнял.
— мы справимся со всем, Никки. Со всем. Главное, чтобы он был здоров.
Я чувствовала его решимость, его непоколебимую уверенность. И в этот момент я знала, что так оно и будет. Алексей остался в прошлом, там, где ему и место. А наше будущее, наше настоящее – вот оно. В наших руках. И в моем животе.
*
Прошло около полугода с того дня, как Алексей исчез из нашей жизни, а Егор наконец-то выздоровел. Мир обрел новые краски, а жизнь наполнилась удивительным смыслом. Я была уже на шестом месяце беременности, и мой живот стал заметным, округлым. Каждый день я чувствовала, как малыш шевелится внутри, толкается, напоминая о своем существовании. Это было самое удивительное время в моей жизни. Токсикоз, хоть и не исчез совсем, стал гораздо терпимее, позволяя мне наслаждаться беременностью в полной мере. Егор был рядом. Всегда. Заботливый, внимательный, порой слишком беспокойный, но всегда любящий.
Сегодня вечером мы были на каком-то очередном светском мероприятии, организованном, кажется, для партнеров Егора. В роскошном зале, залитом светом хрустальных люстр, витал аромат дорогих духов и шампанского. Я чувствовала себя немного не в своей тарелке в этом блестящем обществе, но держалась рядом с Егором. Он выглядел безупречно в своем костюме, крепкий, уверенный в себе, но его взгляд постоянно находил меня в толпе, проверяя, все ли в порядке. Елена Сергеевна и Владимир Александрович тоже были здесь, вежливо улыбались, общались с гостями. Их присутствие, после тех недель, что они провели с нами, стало привычным, и я чувствовала их поддержку.
Я стояла у стола с закусками, пытаясь найти что-то, что не вызвало бы отторжения у моего капризного желудка, как вдруг ощутила резкий, пронзительный укол внизу живота. Он был неожиданным, словно внезапный спазм. Я замерла, пытаясь отдышаться. Нет, это не похоже на обычные толчки малыша. Этот был… больнее.
Я прижала руку к животу. Знакомое, пугающее чувство. Эта резкая, колющая боль. Та самая штука, что передавалась по женской линии в нашей семье. У мамы она проявлялась только в зрелом возрасте, но у Мэри, моей старшей сестры, она давала о себе знать с юности, особенно сильно во время стресса или больших нагрузок. Мы называли это «семейной особенностью», но знали, что во время беременности это может быть опасно. Врачи предупреждали о возможных осложнениях.
Боль усилилась, превращаясь в тупой, ноющий спазм, который периодически пронзали острые, словно ножом, уколы. Мое дыхание стало прерывистым. Я чувствовала, как кровь отливает от лица.
Егор, который стоял чуть в стороне, разговаривая с каким-то партнером, резко обернулся. Он, как всегда, почувствовал.
— Никки? Что с тобой? – его голос был полон мгновенной тревоги. Он тут же оставил собеседника и бросился ко мне.
Я попыталась улыбнуться, чтобы его успокоить, но это была лишь гримаса боли. — Кажется… мне не очень хорошо, Егор.
В этот момент меня пронзил особенно сильный спазм, и я тихонько вскрикнула. Мои колени подкосились.
Егор тут же подхватил меня, его лицо побледнело.
— что болит?! Что случилось?! – его голос уже звучал панически. Он схватил меня на руки.
— живот… – прошептала я, стискивая зубы. – Колет… очень сильно.
Егор подхватил меня на руки, его взгляд мешался с яростью и отчаянием.
— что с тобой, Никки?! – Его голос был резким, почти криком. – Что происходит?! Почему тебе опять плохо?! Что ты чувствуешь?! Что это такое?!
Он выглядел загнанным в угол, его глаза мечутся между моим страдающим лицом и обеспокоенными, но пытающимися его урезонить родителями. Я чувствовала, как он готов взорваться, его руки дрожали.
Елена Сергеевна и Владимир Александрович, услышав переполох, тут же оказались рядом.
— Егор! – воскликнула Елена Сергеевна, ее взгляд был одновременно встревоженным и пытающимся сохранить достоинство в этой ситуации. – Что случилось?!
— тихо, сынок! – Владимир Александрович положил твердую руку на плечо Егора. – Без паники. Сейчас.
— какая, к черту, паника?! – Егор повернулся к ним, его глаза были полны отчаяния. – Она… она беременна! Ей больно! Что, если… что, если это…
Он не договорил, но я поняла, что он боится того же, чего и я: выкидыша. Слова врачей, сказанные когда-то Мэри, всплыли в моей памяти: «Особый риск во время беременности». И теперь это происходило со мной. Боль становилась все сильнее. Я чувствовала, как внутри меня что-то сжимается и тянет вниз.
— Егор, – голос Елены Сергеевны стал жестче, она пыталась вернуть ему рассудок. – Возьми себя в руки! Ты не должен так себя вести на публике! Тебе нужно сохранять спокойствие ради нее!
Владимир Александрович, видя, что сын теряет контроль, сам достал телефон. — Я вызываю скорую. Прямо сюда. Немедленно.
Егор продолжал держать меня на руках, раскачивая, словно пытаясь успокоить и меня, и себя. Его взгляд был прикован к моему лицу, он шептал что-то, что я не могла разобрать сквозь пелену боли.
— держись, Никки. Держись, малыш, – хрипел он, его голос был надломлен.
Я стискивала зубы, стараясь не кричать. В голове стучало одно: пожалуйста, пусть все будет хорошо. Пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо. Я чувствовала, как силы покидают меня, и мир начинает темнеть по краям. Последнее, что я помнила, это напуганное лицо Егора, его крепкие объятия. А потом меня поглотила темнота. Я закрыла глаза на руках у Егора.
Мир вокруг меня сузился до одной точки – ее лица. Бледного, искаженного болью. Ее крик, когда ее пронзило спазмом, до сих пор звенел в ушах. Моя Никки. Мой ребенок. Я держал ее на руках, пытаясь убежать от этой проклятой боли, от этого страха, который сковал меня целиком.
— что с тобой, Никки?! Что происходит?! – кричал я, хотя понимал, что она едва ли меня слышит. Слова родителей, их попытки успокоить, пролетали мимо. Сейчас не до того. Сейчас мне нужно было спасти ее. Их.
Скорая приехала на удивление быстро. Я не помню, как мы добрались до больницы. Помню только, как передавал ее в руки врачей, как ее увозили по коридору на каталке, а я цеплялся за ее руку до последнего момента. Потом двери операционной, или смотровой, захлопнулись передо мной.