61
Я гладила его по лбу, по щеке. Слезы, которые я так долго сдерживала, теперь катились по моим щекам. Это было страшно, но я знала – это единственный шанс. Это ради него. Ради нас.
Вскоре приехала бригада скорой помощи. Крепкие мужчины-фельдшеры осторожно переложили Егора на носилки. Он был слишком слаб, чтобы даже открыть глаза. Его родители были рядом, их лица были серьезными, но уже не такими паническими.
Я шла за ними, держа его руку до самого момента, пока его не поместили в машину скорой помощи. Егор, мой Егор, такой огромный и сильный, теперь был таким хрупким.
— я буду ждать, – прошептала я ему, склонившись над ним. – Я буду здесь. И я буду рядом. Выздоравливай.
Дверцы скорой закрылись, и машина, с включенными мигалками, бесшумно отъехала от нашего дома. Я стояла на улице, чувствуя холод ветра на своем лице и тепло слез. Мой Егор был в больнице. А я, его Никки, его беременная Никки, ждала его возвращения.
*(Егор)
Медленно, болезненно, сквозь плотную завесу тьмы и тумана, я начал приходить в себя. Первым, что я ощутил, был вездесущий запах больницы – смесь антисептика, лекарств и чего-то неуловимо стерильного. Голова гудела так, словно по ней проехал грузовик, а в груди клокотало и саднило с каждым вдохом. Я попытался пошевелиться, но тело было тяжелым, ватным, отказывающимся подчиняться. Каждая мышца ныла.
Открыв глаза, я увидел незнакомый белый потолок, белые стены, бледный свет, проникающий сквозь жалюзи. Пик-пик-пик. Ритмичный звук откуда-то справа. Вдоль моей руки тянулась тонкая трубочка, прикрепленная к какому-то аппарату. Капельница. Черт. Значит, они все-таки меня увезли. Моя воля, мое упрямство – все растворилось в бреду болезни.
Я помнил, как мне становилось все хуже, как Никки пыталась меня лечить, ее обеспокоенное лицо. Помнил, как родители наседали, говорили о больнице. И мое категорическое: "Нет!" Но, видимо, тело сказало свое последнее слово. Какая-то часть меня, та, что всегда контролировала ситуацию, была в ярости. Я – Егор, владелец "Anchor Ship Holdings", человек, привыкший все держать в своих руках, – лежал беспомощный, привязанный к кровати капельницей. Это было унизительно.
Попытался откашляться, но из груди вырвался лишь надсадный хрип, который заставил легкие гореть. Закрыл глаза. Черт бы побрал этого Алексея. Это все из-за него. Из-за этого стресса, из-за этих бессонных ночей, из-за этого проклятого конверта, который он прислал Никки. Моя Никки. Как она? Она в безопасности? Я же оставил ее. Одну. С этой мыслью тревога начала грызть меня изнутри, вытесняя боль.
Время тянулось. Часы, которые висели на стене напротив, плыли перед глазами. Мне было то жарко, то холодно, несмотря на то, что лихорадка вроде бы спала. Медсестры иногда заходили, что-то проверяли, говорили что-то, что я не особо понимал. Они были вежливы, но impersonal. Я чувствовал себя экспонатом, просто телом, которое надо было вылечить. Одиночество наваливалось с новой силой. Я не любил быть слабым. И я ненавидел это чувство.
Как же Никки? Она была такой бледной, когда я уезжал... когда меня увозили. Мои родители рядом с ней? Они должны были присмотреть. Если бы с ней что-то случилось... с ними обоими... нет. Я не мог об этом думать. Мне нужно было встать. Сейчас же. Идти к ним.
Я попытался поднять руку, чтобы снять эту проклятую трубку, но она была слишком слабой. Мозг отказывался формировать связные мысли.
Внезапно дверь приоткрылась. Мой взгляд скользнул к ней. И она вошла.
Никки.
Она была одета в свой любимый домашний свитер, немного помятый. Ее волосы были собраны в небрежный пучок. Лицо бледное, с тенями под глазами, но глаза… В ее глазах я увидел столько тревоги, столько облегчения, столько любви. Она была там. Она пришла.
Она осторожно закрыла дверь и сделала несколько шагов к кровати. Я смотрел на нее, и какая-то часть меня, та, что была глубоко подавлена болезнью, вдруг ожила. Ярость на Алексея вспыхнула с новой силой. Он посмел прислать ей это. Он посмел подвергнуть ее опасности. И я, черт возьми, позволил себе заболеть.
— Егор? – ее голос был тихим, почти шепотом, но для меня он прозвучал как самая прекрасная музыка.
Я попытался ответить, но из горла вырвался лишь слабый, хриплый звук.
Она тут же оказалась рядом. Ее рука легла на мою щеку. Прохладная, нежная. Я прикрыл глаза, наслаждаясь этим прикосновением.
— боже мой, Егор, – прошептала она, и я почувствовал, как ее пальцы нежно гладят меня по волосам. – Как же ты меня напугал. Ты так долго спал.
Я открыл глаза. Ее лицо было близко, и я видел каждую ресничку, каждую веснушку.
— Никки… – мой голос был сухим, еле слышным. – Ты… в порядке? Малыш?
Она слабо улыбнулась, и это была самая красивая улыбка, которую я видел в жизни.
— все в порядке. Мы в порядке. Мама и папа здесь. Они присматривали. А ты… ты как?
Я с трудом покачал головой. — Плохо…
— я знаю, – она сжала мою руку. – Но ты молодец. Ты борешься. И теперь ты в больнице, где тебе точно помогут.
Я закрыл глаза. Унижение от беспомощности все еще было со мной, но ее присутствие, ее спокойный голос, ее рука, крепко сжимающая мою, словно вливали в меня новую силу. Я был в ярости от того, что здесь, но я был благодарен, что она пришла. И что она здесь, рядом со мной. Моя Никки. Моя. И никто, черт возьми, никто не отнимет ее у меня. Ни Алексей, ни какая-то там пневмония.
тебе точно помогут.
Я закрыл глаза. Унижение от беспомощности все еще было со мной, но ее присутствие, ее спокойный голос, ее рука, крепко сжимающая мою, словно вливали в меня новую силу. Я был в ярости от того, что здесь, но я был благодарен, что она пришла. И что она здесь, рядом со мной. Моя Никки. Моя. И никто, черт возьми, никто не отнимет ее у меня. Ни Алексей, ни какая-то там пневмония.
***
Дни в больнице тянулись невыносимо медленно. Капельницы сменяли одна другую, таблетки глотались одна за другой. Я чувствовал, как силы медленно возвращаются, но терпение заканчивалось. Лежать без дела, быть обузой – это было для меня хуже любой болезни. Я постоянно раздражался, когда медсестры входили без стука, когда врачи задавали одни и те же вопросы. Меня тошнило от больничной еды, от запахов, от белых стен. Я просто хотел сбежать.
Каждый день ко мне приходила Никки. Ее приход был единственным, что давало мне надежду. Она приносила мне книги, которые я не мог читать, рассказывала о каких-то мелочах, чтобы отвлечь. Я видел, как она сама устала, как ей тяжело с токсикозом, но она держалась. Держалась ради меня, ради нас.
Иногда приходил отец. Он сидел рядом, молча или говоря о делах.
— ну что, Егор? – начал он однажды, его голос был серьезен, как всегда. – Как ты себя чувствуешь сегодня?
— лучше, пап, – хрипло ответил я, пытаясь звучать убедительнее, чем было на самом деле. – Спасибо.
Отец кивнул. — врачи говорят, что динамика положительная. Но еще рано говорить о выписке. Ты знаешь, я изначально был за больницу. Тебе бы сейчас под наблюдение врачей, а не дома шататься. Это же не какая-то простуда. Ты мог… мог погибнуть.
Я скривился. Ненавижу эти нотации. Я знал, что я мог. Я знал, почему это случилось.
— пап, я понял, – устало проговорил я. – Я все осознал. Я был неправ, что не поехал сразу.
— осознал, значит, – он прищурился. – Но сейчас это уже неважно. Главное, что сейчас все налаживается. Егор, как дела на работе? Марк справляется?
Я глубоко вздохнул. Это был больной вопрос.
— Марк молодец. Держится. Но… Алексей не спит. Он давит. И я здесь, черт возьми.