60
Я налила ему в кружку свежезаваренный травяной чай, который я готовила по рецепту Елены Сергеевны – с медом и лимоном. Поставила перед ним.
В этот момент на кухню вошли родители Егора, привлеченные нашим разговором. Их лица тут же выразили беспокойство, увидев Егора не в постели.
— Егор! – тут же воскликнула Елена Сергеевна. – Что ты делаешь?! Тебе нельзя вставать! Ты еще очень слаб!
Владимир Александрович тоже нахмурился. — сынок, ну ты же не ребенок. В таком состоянии… Мы же говорили о больнице! Тебе бы сейчас под наблюдение врачей, а не по кухне шататься!
Егор лишь устало отвернулся, обхватив горячую кружку руками. Он был слишком измотан, чтобы спорить.
— прекратите, – тихо, но твердо сказала я, встав между ними и Егором. – Ему нужно понемногу вставать. Врач сказал, что движение полезно, когда температура спала. И ему сейчас нужна не ругань, а поддержка.
Я повернулась к родителям, глядя им прямо в глаза.
— он не поедет в больницу. Это его решение. И мы будем лечить его здесь. Он доверяет мне. А я справлюсь. Вы ведь сами видите – ему лучше.
Елена Сергеевна посмотрела на меня, ее губы плотно сжались. Владимир Александрович вздохнул. Они привыкли, что Егор всегда их слушался, а теперь он, больной, упрямо отказывается, и я, его беременная жена, прикрываю его.
— хорошо, Никки, – наконец сказала Елена Сергеевна, ее тон все еще был недовольным, но уже не таким жестким. – Мы просто волнуемся.
— я знаю, – ответила я, переводя взгляд на Егора. Он смотрел на меня, и в его глазах читалась молчаливая благодарность. Он взял кружку, сделал небольшой глоток чая.
Я села рядом с ним, взяла его руку. Егор, хотя и был вялым, медленно переплел наши пальцы.
Мы сидели так какое-то время, в относительной тишине, прерываемой лишь нашим дыханием и шорохами. Егор медленно пил свой чай. Родители, хоть и не перестали волноваться, понимали, что сейчас их давление бесполезно. Мой Егор был сильным, но сейчас он был ранен. И я была единственным щитом, который он позволил себе иметь. Мое присутствие, моя забота – это было его лекарство. И я знала, что я выдержу все, лишь бы он полностью поправился.
Прошла почти неделя с того дня, как Егор сам спустился на кухню. Казалось, самое страшное позади. Температура держалась в пределах 37.5, он начал понемногу есть, хоть и без аппетита, и даже делал короткие прогулки по квартире, опираясь на стену. Его голос оставался хриплым, а движения — медленными и вялыми, но в его глазах появилась ясность, а не та мутная пелена лихорадки. Я, несмотря на хроническую усталость и перманентный токсикоз, чувствовала себя воодушевленной. Моя миссия, казалось, увенчивалась успехом.
Родители Егора, видя улучшения, тоже немного расслабились. Елена Сергеевна продолжала готовить свои чудодейственные отвары, а Владимир Александрович регулярно звонил, проверяя его состояние. Я же была его тенью, его сиделкой, его медсестрой. Каждые несколько часов — таблетки, за которыми следовали отвары и легкие бульоны. Я не отходила от него ни на шаг. Мое присутствие, мои прикосновения – это было его лекарство, он сам говорил об этом, прижимаясь ко мне.
Но облегчение оказалось обманчивым.
Сегодняшнее утро началось так же, как и предыдущие. Я принесла Егору завтрак – овсяную кашу и травяной чай. Он съел пару ложек, отвернулся. Лицо его было бледным, но я списала это на обычную утреннюю слабость. Я оставила его одного ненадолго, чтобы самой позавтракать на кухне и переговорить с Еленой Сергеевной.
Мы обсуждали планы на день, когда я услышала какой-то странный звук из спальни. Не кашель, не стон. Скорее… бульканье, или очень тяжелое, прерывистое дыхание. Сердце тут же екнуло. Я переглянулась с Еленой Сергеевной. Ее лицо тоже напряглось.
— Егор? – тихо позвала я, вставая.
Ответа не последовало. Только этот странный, тревожный звук.
Елена Сергеевна тут же рванула в спальню. Я последовала за ней. Когда я вошла, Елена Сергеевна уже была рядом с кроватью Егора. Он лежал на спине, его тело было обмякшим, голова откинута на подушку. Глаза Егора были полуприкрыты, зрачки закатились. Дыхание было прерывистым, и из его груди вырывался тот самый булькающий хрип. От него снова веяло жаром.
— Егор! – воскликнула Елена Сергеевна, ее голос был полон чистого ужаса. Она схватила его за руку. – Сынок! Что с тобой?!
Я бросилась к нему, приложила ладонь к его лбу. Горячий. Просто пылает. Он был почти без сознания. Только слабое, отрывистое мычание, похожее на стон, вырывалось из его груди. Он не реагировал на нас.
Елена Сергеевна, чье обычно властное лицо было теперь перекошено от страха, тут же принялась действовать.
— Никки, быстрее! – ее голос звенел. – Звони врачу! Немедленно!
Я, дрожащими руками, схватила телефон. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Паника нарастала. Я знала, что это серьезно. Настолько серьезно, что даже Елена Сергеевна, которая так верила в мои народные методы, теперь призывала доктора.
— алло! – мой голос дрожал. – Доктор… это Никки. Егору… ему очень плохо! Он… он почти без сознания! У него снова температура!
Врач, к счастью, отреагировал моментально, видимо, понимая всю серьезность ситуации. Он примчался минут через пятнадцать. Это показалось вечностью. За это время Егор лишь сильнее уходил в свое забытье.
Доктор вошел в комнату, его лицо было сосредоточенным. Он тут же наклонился над Егором, провел быстрый, но тщательный осмотр. Слушал его легкие, щупал пульс. Его брови нахмурились.
— состояние значительно ухудшилось, – произнес он, обращаясь к Елене Сергеевне и мне. – Это не простая простуда. Похоже на тяжелую вирусную пневмонию. Есть осложнения. Легкие очень сильно задеты. Температура такая высокая держится не просто так, это серьезный рецидив.
Мое сердце рухнуло. Пневмония. Тяжелая. В голове тут же пронеслись страшные картины. Мой Егор, такой сильный, теперь лежал почти без сознания.
— ему нужна госпитализация, – продолжил врач. – В таком состоянии, дома будет очень опасно. Ночью, без постоянного медицинского наблюдения, могут быть самые серьезные осложнения.
Егор слабо застонал, видимо, услышав слово «госпитализация», но он был слишком слаб, чтобы сопротивляться.
Мой взгляд метнулся к его родителям, затем к Егору. Страх за него, за его жизнь, перевесил все мое желание ухаживать за ним самой. Я вспомнила его бледное, измученное лицо, его хриплое дыхание. Вспомнила, как он просил меня быть рядом. Но сейчас «рядом» означало позволить ему умереть. Я не могла этого допустить.
— в больницу, – мой голос прозвучал неожиданно твердо, несмотря на внутреннюю дрожь. – Пожалуйста, доктор, заберите его. Я… я боюсь. Вдруг ночью что случится? Вдруг станет еще хуже, а нас рядом не будет? Он должен быть под постоянным наблюдением.
Елена Сергеевна и Владимир Александрович тут же посмотрели на меня, их лица выражали смесь облегчения и согласия. Они, видимо, думали об этом же, но не решались озвучить, зная упрямство Егора.
— Никки права, – сказал Владимир Александрович, кивнув доктору. – Везите его.
Елена Сергеевна подошла ко мне, обняла меня за плечи. — молодец, девочка моя. Ты все правильно решила. Это самое верное.
Врач кивнул, его взгляд стал решительным. — отлично. Вызову бригаду. Ему нужно немедленно начать капельницы и интенсивную терапию.
Он тут же вышел, чтобы сделать звонок. Я присела рядом с Егором, взяла его горячую руку в свою. Он лежал, все так же тяжело дыша, его лицо было напряженным, но он не сопротивлялся.