59
Не прошло и получаса, как в прихожей раздались голоса, а затем в комнату вошел Владимир Александрович, ведя за собой пожилого, но очень сосредоточенного мужчину в гражданской одежде с медицинским саквояжем в руке. Это был врач, которого вызвали родители Егора – очевидно, их личный, проверенный специалист.
— добрый вечер, – кивнул врач, его взгляд тут же остановился на Егоре. – Что ж, давайте посмотрим.
Я отодвинулась от Егора, чтобы доктор мог его осмотреть. Он тщательно прослушал легкие, пощупал лимфоузлы, посмотрел горло. Его лицо оставалось невозмутимым, но я видела, как он хмурится. Егор, хоть и был в полусне, морщился от прикосновений, слабо постанывая.
После осмотра врач отошел к родителям Егора, которые с тревогой ждали вердикта. Я тоже подошла ближе, чувствуя, как напряжение нарастает.
— состояние серьезное, – произнес доктор, его голос был низким и четким. – Это не простая простуда. Похоже на тяжелую вирусную пневмония. Легкие очень сильно задеты. Температура такая высокая держится не просто так.
Мое сердце рухнуло. Пневмония. Тяжелая. В голове тут же пронеслись страшные картины.
— ему нужна госпитализация, – продолжил врач. – В таком состоянии, дома будет сложно обеспечить должный уход и постоянный контроль. Тем более, с такими показателями, это может быть опасно.
Я повернулась к Егору. Он, видимо, услышал последние слова. Его глаза открылись. В них, несмотря на муть от жара, появилась привычная твердость.
— никуда я не поеду, – прохрипел он, его голос был слабым, но непоколебимым.
Доктор повернулся к нему. — Егор Владимирович, это не шутки. Ваше состояние…
— я сказал – нет, – Егор попытался сесть, но тут же упал обратно на подушки, выдохнув. – Дома. Я буду лечиться дома.
Елена Сергеевна тут же возмутилась: — Егор! О чем ты говоришь?! Это твое здоровье! Это опасно!
Владимир Александрович тоже был мрачен. — мы нанимали лучшего врача, чтобы он тебя лечил, а не потакал твоим капризам! Это безответственно!
Егор лишь молчал, отвернувшись к стене. Он был слишком слаб, чтобы спорить.
Я подошла к ним, взяла за руки.
— не ругайте его, пожалуйста. Он не хочет в больницу. А я… я справлюсь. Мы справимся. Я буду за ним смотреть.
Елена Сергеевна посмотрела на меня, ее взгляд смягчился. Она увидела мою решимость.
— ну хорошо, Никки, – произнесла она, вздыхая. – Мы будем помогать, конечно. Но ты должна быть очень осторожна.
И я принялась за работу. Моя личная миссия: вылечить Егора. Я расписала по часам прием лекарств. Заставляла его пить те самые отвары, которые прописал врач, и те, что готовила Елена Сергеевна – молоко с медом, отвар шиповника, малиновый чай. Он сопротивлялся, морщился, но я была непреклонна.
— ну же, Егор. Еще глоток. Давай. Ради меня. Ради нас.
Он послушно пил. Он был без сил. Без сил спорить, без сил сопротивляться. Он просто доверял мне. Я не отходила от него ни на шаг. Протирала его горячее тело, меняла компрессы. Когда он просыпался, его глаза тут же искали меня.
***
Прошла целая неделя. Семь бесконечных дней и ночей, которые слились в один сплошной марафон по спасению Егора. Благодаря сильным антибиотикам, постоянному уходу и моим бесконечным уговорам, он медленно, но верно шел на поправку. Температура наконец-то упала, и теперь держалась на отметке 37 с небольшим. Самый страшный жар отступил.
Он все еще был очень вялым. Двигался медленно, каждое движение давалось с трудом. Его голос оставался хриплым, глубоким, словно его голосовые связки были покрыты песком. Он был все еще бледным, осунувшимся, но в его глазах появилась ясность, а не та мутная пелена лихорадки.
Егор теперь мог вставать. С моей помощью, опираясь на стену, он делал несколько шагов по комнате. Это было огромным достижением.
Я чувствовала себя так, словно выиграла битву. Родители Егора, видя улучшения, немного расслабились, хотя все равно постоянно контролировали процесс его выздоровления, принося новые лекарства и давая советы.
Я продолжала его усердно лечить. Каждое утро начиналось с измерения температуры, потом шла целая череда таблеток, микстур и отваров. Я настаивала на том, чтобы он понемногу ел, хотя аппетита у него почти не было. Готовила легкие бульоны, разваренные каши, запеченные яблоки. Он ел медленно, покорно, иногда бросая на меня взгляды, полные благодарности.
Я сидела рядом, когда он пытался читать или смотреть телевизор, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Гладила его по волосам, когда он задремывал. Мы почти не разговаривали, но мое присутствие, мое прикосновение было для него важнее любых слов. Я видела, как он ценит мою заботу, как он полагается на меня. Егор, этот сильный, независимый мужчина, сейчас нуждался во мне как никогда. И я была рядом. Я была его силой. И я знала, что я выдержу все, лишь бы он полностью поправился.
Дни превратились в один сплошной марафон по спасению Егора. После того визита врача, который диагностировал тяжелую пневмонию, и упрямого отказа Егора от госпитализации, вся наша жизнь подчинилась одному ритму – ритму его выздоровления. Елена Сергеевна и Владимир Александрович, хоть и были недовольны решением сына, все равно активно помогали, принося новые лекарства и делясь проверенными народными средствами. Мой собственный токсикоз на этом фоне казался детской шалостью, хотя временами он все равно накатывал с удвоенной силой, особенно когда я чувствовала запах лекарств или горячего чая. Но я старалась не думать о себе. Сейчас был важен только Егор.
Прошла целая неделя. Семь бесконечных дней и ночей. Благодаря сильным антибиотикам, постоянному уходу и моим бесконечным уговорам, Егор медленно, но верно шел на поправку. Температура наконец-то упала, и теперь держалась на отметке 37 с небольшим. Самый страшный жар отступил.
Он все еще был очень вялым. Двигался медленно, каждое движение давалось с трудом. Его голос оставался хриплым, глубоким, словно его голосовые связки были покрыты песком. Он был все еще бледным, осунувшимся, но в его глазах появилась ясность, а не та мутная пелена лихорадки.
Главное – он теперь мог ходить сам. Конечно, не быстро, и не на большие расстояния. Но это уже было не то беспомощное тело, которое я одевала и раздевала несколько дней назад. Я продолжала его усердно лечить. Каждое утро начиналось с измерения температуры, потом шла целая череда таблеток, микстур и отваров. Я настаивала на том, чтобы он понемногу ел, хотя аппетита у него почти не было. Готовила легкие бульоны, разваренные каши, запеченные яблоки. Он ел медленно, покорно, иногда бросая на меня взгляды, полные благодарности.
Я сидела рядом, когда он пытался читать или смотреть телевизор, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Гладила его по волосам, когда он задремывал. Мы почти не разговаривали, но мое присутствие, мое прикосновение было для него важнее любых слов. Я видела, как он ценит мою заботу, как он полагается на меня. Егор, этот сильный, независимый мужчина, сейчас нуждался во мне как никогда.
Сегодня утром я была на кухне, готовила очередной травяной отвар, когда услышала шаркающие шаги. Обернулась. В дверном проеме стоял Егор. Бледный, осунувшийся, в домашней одежде, но стоял сам.
— Егор! – воскликнула я, тут же подходя к нему. – Что ты тут делаешь? Тебе нужно лежать!
Его голос был хриплым, еле слышным. — устал… лежать. Хочу… кофе.
Я покачала головой, но в глубине души почувствовала гордость. Он сам пришел. Это был знак. Я помогла ему дойти до стула, аккуратно усадила его.
— никакого кофе, – твердо сказала я. – Бульон и… чай. Горячий чай.