58
Мой собственный токсикоз на этом фоне казался детской шалостью, хотя временами он все равно накатывал с удвоенной силой, особенно когда я чувствовала запах лекарств или горячего чая. Но я старалась не думать о себе. Сейчас был важен только Егор.
Его огромный, сильный организм, привыкший к нагрузкам, был подкошен. Он, всегда такой энергичный и властный, сейчас был абсолютно беспомощным. Он не ел, почти не пил, и каждое его движение было усилием.
В какой-то момент, когда Егор наконец задремал под воздействием жаропонижающего, его телефон, лежавший на тумбочке, зазвонил. Я тут же схватила его. На экране высветилось «Марк». Я нажала на ответ.
— Егор? – Голос Марка был напряженным. – Ну как там у нас? Ты уже…
— это Никки, – тихо перебила я. – Егор очень сильно болеет. У него температура под сорок. Он не может говорить.
На том конце трубки повисла пауза. Затем послышался обеспокоенный вздох Марка.
— что?! Как это? Боже мой… Что ж такое. Ну хорошо, Никки. Мы… мы тут сами постараемся все держать. Передай ему, чтобы не волновался. Главное, пусть выздоравливает.
— передам, – сказала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. – Спасибо, Марк.
Я положила телефон обратно. В течение дня звонков было еще несколько. С разных номеров, но все с рабочих. Я брала трубку, вежливо, но твердо говорила, что Егор болен и не может отвечать, и что все вопросы решать с Марком. Мне было непривычно брать на себя такую роль, но я чувствовала, что должна это сделать. Егор сейчас был полностью выключен из внешнего мира, и ему нельзя было об этом знать. Любая мысль о работе, о делах, о происках Алексея могла усугубить его состояние.
Я сидела у его кровати почти неотлучно. Егор был вялым, покорным. Когда я подносила к его губам воду, он послушно пил, едва приоткрывая веки.
— Никки… – хрипел он, когда ему становилось совсем плохо. – Воды… пожалуйста…
Я тут же подносила стакан. Он смотрел на меня мутным, но каким-то благодарным взглядом.
— спасибо… – шептал он, и это «спасибо» от Егора, который никогда не был расточителен на слова, было для меня дороже всего.
Елена Сергеевна хлопотала на кухне, готовила отвары, бульоны. Она приносила их мне, чтобы я кормила Егора. С ее помощью мы по очереди меняли ему холодные компрессы, протирали его горячее тело влажной губкой. Он был без сил, слишком слаб, чтобы сопротивляться.
Один раз, когда я принесла ему еще один стакан воды, Егор слабо протянул руку, пытаясь нащупать меня.
— не уходи, – прохрипел он, его голос был едва слышен. – Побудь… рядом.
Я тут же взяла его руку, прижала к своей щеке.
— я здесь, Егор. Я не уйду. Я никуда не уйду.
Он закрыл глаза, и я видела, как по его лицу пробегает что-то похожее на облегчение. Мое сердце сжималось от жалости к нему, но в то же время я чувствовала себя нужной, важной. Я была его опорой. Я, 23-летняя Никки, которая еще недавно отшивала всех парней, а теперь сидела у постели своего больного мужа, беременная, и боролась за него.
Я поправляла ему одеяло, тихонько гладила его по горячему лбу. Егор был таким сильным, таким непоколебимым. А сейчас он был просто человеком, который боролся с болезнью. И мне нужно было быть его силой. Мы справимся. И с Алексеем справимся. И с этой болезнью. Все ради нашего малыша.
Я сидела у его кровати почти неотлучно. Егор был вялым, покорным. Когда я подносила к его губам воду, он послушно пил, едва приоткрывая веки. Он хрипел, метался во сне, а просыпаясь, выглядел совершенно разбитым. Мой собственный токсикоз на этом фоне казался детской шалостью, хотя временами он все равно накатывал с удвоенной силой, особенно когда я чувствовала запах лекарств или горячего чая. Но я старалась не думать о себе. Сейчас был важен только Егор. Дверь в спальню тихонько приоткрылась, и в комнату вошли родители Егора – Елена Сергеевна и Владимир Александрович. Их лица были серьезными, но в глазах читалась забота. Елена Сергеевна подошла к кровати, осторожно приложила ладонь к его горячему лбу.
— как он, Никки? – тихо спросила она, ее голос был необычно мягким.
— все так же, – прошептала я, чувствуя, как усталость накатывает и на меня. – Температура держится. Еле дышит.
Владимир Александрович вздохнул, его взгляд блуждал по комнате, словно ища хоть какую-то опору в этой беспомощности.
— мы вызвали лучшего врача, – сказал он, подходя ближе. – Он должен скоро приехать. Надеемся, он сможет что-то сделать. Егор никогда так не болел.
Елена Сергеевна покачала головой, с беспокойством глядя на сына.
— он слишком много на себя взвалил, – проговорила она. – И эта ситуация с Алексеем… Все это подорвало его. Никки, ты умница, что так за ним смотришь.
Я лишь слабо кивнула. В этот момент мне было приятно услышать от нее эти слова. Обычно Елена Сергеевна была сдержанной, и ее одобрение дорогого стоило.
— надо заставить его поесть, – сказала Елена Сергеевна, поворачиваясь ко мне. – Я приготовила легкий бульон. Он должен хоть что-то принять.
Я кивнула, взяла с тумбочки тарелку с парящим бульоном. Запах тут же напомнил о моем собственном желудке, но я стиснула зубы.
— Егор, – тихо позвала я, склонившись над ним. – Пожалуйста, Егор. Тебе нужно поесть. Хоть немного.
Он застонал, не открывая глаз.
— не могу… – прохрипел он.
— сможешь, – мягко, но настойчиво сказала я. – Ради меня. Ради малыша. Мы ждем.
Он медленно открыл глаза. Его взгляд был мутным, но в нем промелькнуло что-то похожее на осознание. Он посмотрел на меня, затем на свой живот, словно вспоминая.
Я поднесла ложку к его губам. Он послушно приоткрыл рот, и я осторожно влила немного теплого бульона. Он сглотнул с трудом, но не отказался. Я повторяла это снова и снова, терпеливо, ложка за ложкой. Егор осилил всего несколько глотков, но это было уже что-то.
Пока он ел, я свободной рукой осторожно гладила его по спутанным, влажным от пота волосам. Мои пальцы нежно перебирали пряди, пытаясь успокоить его, передать ему свою силу.
Егор слабо повернулся ко мне, его голова прижалась к моей руке. Он прижался к моей ладони, словно маленький ребенок, и из его груди вырвался тихий, прерывистый сопение. Он задышал глубже, спокойнее. Казалось, он искал убежище в моем прикосновении, в моем тепле.
Елена Сергеевна и Владимир Александрович молча наблюдали за этим, их лица смягчились. Они, кажется, тоже почувствовали эту невидимую связь, эту хрупкую, но такую сильную нить, которая теперь связывала нас с Егором.
— ну, что ж, – тихо проговорил Владимир Александрович. – Оставьте его сейчас. Ему нужен покой. А мы пока займемся делами.
Елена Сергеевна кивнула, ее взгляд задержался на мне с какой-то новой, глубокой нежностью.
— отдыхай, Никки. Ты нужна ему здоровой.
Они тихо вышли из комнаты, оставив нас вдвоем. Егор продолжал сопеть, прижавшись к моей руке, его дыхание было мерным. Я чувствовала его жар, его слабость, но в то же время осознавала, что он здесь, рядом, и я могу о нем позаботиться.
Я осторожно улеглась рядом, обнимая его. Он слабо шевельнулся, его голова уткнулась мне в шею. Он задышал мне в волосы, и я чувствовала, как он постепенно погружается в более глубокий сон. В этот момент я была просто Никки – женой, будущей матерью, и его силой. И я знала, что я выдержу все, лишь бы он поправился. Тишина в комнате была нарушена лишь мерным сопением Егора. Он крепко спал, прижавшись ко мне. Я гладила его по волосам, чувствуя, как жар понемногу спадает, но тревога не отпускала. Он был слишком болен. Мое сердце сжималось от страха при мысли о том, что это может быть не просто простуда.