54
Это имя, как заноза, сидело под кожей, и теперь оно вернулось, угрожая не только мне, но и Егору, и нашему будущему. Я чувствовала себя такой беспомощной, сидя в полумраке гостиной, прислушиваясь к каждому шороху за окном. Мой Егор один справляется со всем этим, пока я тут… еле дышу от токсикоза.
Время тянулось невыносимо медленно. Десять вечера, одиннадцать, полночь… Я уже еле держалась, но спать не могла. Мой мозг работал в бешеном темпе, прокручивая сценарии, обдумывая, что я могу сделать. Я знала, что Егор не приедет рано, особенно сейчас. Он, вероятно, все еще пытался разобраться с этой новой атакой Алексея.
И вот, глубоко за полночь, я услышала щелчок замка. Егор.
Я тут же замерла, прислушиваясь. Шаги в прихожей были тяжелыми, медленными, без привычной его уверенности. Он зашел в гостиную, не включая свет, и остановился в дверном проеме, словно тень. Его силуэт был вялым, плечи опущены. В слабом свете уличных фонарей, проникающих сквозь окно, я видела, как он устало провел рукой по лицу.
— Никки? – Его голос был хриплым от усталости, едва слышным. – Почему ты не спишь? Уже который час, тебе нельзя так.
Он подошел ближе, и я увидела его лицо. Бледное, с синяками под глазами, напряженное до предела. Его обычно острый взгляд был потухшим, словно из него выкачали всю энергию. Он выглядел так, словно не спал несколько суток.
— я не могла, – тихо ответила я, глядя ему в глаза. – Я все знаю, Егор.
Он замер. Его голова медленно поднялась. В его глазах промелькнула смесь шока и обреченности. Он понял, что я имею в виду. Вздохнул. И, не говоря ни слова, рухнул на диван напротив меня, откинув голову на спинку.
— знаешь, да? – Его голос был лишен всяких эмоций, просто выдох. – И кто проболтался? Мэри? Илья?
— неважно, кто, – ответила я. – Важно, что ты мне ничего не сказал. Ты один все это тянешь.
Егор лишь покачал головой, закрывая глаза. Он выглядел так, будто вот-вот сломается. Каждая его мышца была натянутой струной, но эта струна вот-вот должна была порваться.
— зачем тебе это знать, Никки? Зачем тебе этот стресс? – Он открыл глаза, и я увидела в них такую безысходность, что сердце сжалось. – Алексей… он с цепи сорвался. Не просто конкурирует. Он пытается меня уничтожить. Переманивает людей, подкупает, строит козни. Вчера ночью он попытался перекупить мой лучший клуб, «Олимп». И почти удалось. Если бы не Марк…
Он говорил отрывисто, сбивчиво, словно выплескивая все, что накопилось внутри.
— я не могу спать. Я не могу есть. Я не знаю, что делать, Никки. Я на волоске. Мне страшно. Если я потеряю все… Что тогда будет с нами? С вами?
Его голос дрогнул, и он замолчал, уставившись в одну точку. Впервые я видела Егора таким. Сломанным. И я поняла, что все его раздражение, его молчание, его желание оградить меня – это был крик о помощи, который он не мог произнести.
Я медленно поднялась с дивана, преодолевая свою слабость, и подошла к нему. Его голова все еще была откинута. Я аккуратно взяла его руки в свои. Они были холодными и подрагивали. Затем, осторожно, стараясь не причинить ему дискомфорт, я села к нему на колени, обняв его за шею. Мой живот, который еще не был заметен под свободной домашней одеждой, прижался к нему.
Егор вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Наоборот, он обхватил меня руками, прижимая к себе, словно утопающий за спасительную соломинку. Я почувствовала, как его тело дрожит.
— тише, – прошептала я, гладя его по затылку. – Успокойся. Ты не один, Егор. Слышишь? Никогда не один.
Я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя запах усталости, но и такой родной его аромат.
— мы справимся. Вместе, – продолжила я, мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. – Это не твоя проблема. Это наша. Я рядом. И всегда поддержу тебя, что бы ни случилось. Ты все найдешь. Ты все решишь. Ты самый сильный. И я не дам тебе сдаться.
Он ничего не отвечал, лишь крепче сжимал меня в объятиях. Его дыхание стало медленнее, глубоким. Я чувствовала, как напряжение медленно покидает его тело. В этом объятии, в полумраке нашей гостиной, он, обычно такой неприступный и властный, позволил себе быть слабым. И я, маленькая Никки, которая еще два месяца назад думала, что умирает от токсикоза, держала на руках того, кто всегда был моей опорой. И понимала, что теперь я должна быть его опорой. Для него и для нашего малыша.
Утро после той ночи наступило непривычно тихо. Я проснулась от нежного поцелуя в лоб. Егор уже не спал, но выглядел гораздо лучше, чем вчера. Усталость никуда не делась, но исчезла та отчаянная безысходность в глазах. Мои слова, мое объятие – они, кажется, действительно подействовали. Он сжал мою руку, когда прощался перед уходом на работу, и в его взгляде читалась благодарность.
— все будет хорошо, Никки, – сказал он, словно давая обещание не только мне, но и себе. – Отдыхай.
Я кивнула, наблюдая, как он исчез за дверью. В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она не казалась такой гнетущей. Я чувствовала себя немного сильнее, воодушевленной тем, что смогла помочь Егору, быть для него опорой. Токсикоз все еще давал о себе знать, но я старалась не обращать внимания.
Я принялась за рутинные дела, пытаясь отвлечься. Поливала цветы, протирала пыль. Когда я проходила мимо входной двери, мой взгляд зацепился за что-то, лежащее на коврике. Это был небольшой конверт из плотной черной бумаги, без марки и без адреса. Просто конверт. В животе тут же похолодело. Мое сердце забилось тревожнее. Почему-то я сразу поняла, от кого это.
Дрожащими руками я подняла конверт. Он был запечатан красным сургучом, на котором красовалась выгравированная буква «А». Алексей. Его инициал. Это был его личный, отвратительный «привет». Меня тут же бросило в жар, а потом в ледяной озноб. Тошнота подкатила к горлу с новой силой, и я едва успела добежать до ванной.
Когда приступ отступил, я, едва дыша, вернулась к конверту. Медленно, словно боясь, что из него выпрыгнет змея, я сорвала сургучную печать и вытащила содержимое. Это была всего одна, искусно сделанная открытка из дорогой бумаги. На лицевой стороне была фотография. Моя фотография. Сделанная давным-давно, когда я была еще с ним. Я была на ней юной, смеющейся, беззаботной. Рядом с моим изображением, витиеватым шрифтом, было написано одно слово: «Моя». И на обороте, мелким, аккуратным почерком, который я знала наизусть, еще одна фраза: «Ты всегда будешь моей, Никки. Скоро увидимся».
Мои руки затряслись так сильно, что открытка чуть не выпала из пальцев. Скоро увидимся. Это не было угрозой, это было обещанием. Зловещим, пугающим, от которого кровь стыла в жилах. Он знал, где я живу. Он наблюдал. И он не собирался сдаваться. Я сжала открытку в кулаке, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Паника нарастала. Я не хотела, чтобы Егор это видел. Он и так на грани, ему незачем знать, что этот кошмар добрался и до меня, прямо до двери нашей квартиры.
Я побежала на кухню, нашла зажигалку. Руки все еще дрожали, когда я поднесла огонь к краю открытки. Бумага вспыхнула слишком быстро, превращаясь в черные хлопья пепла. Я стояла, глядя, как исчезает его послание, его мерзкий «привет». Когда от открытки ничего не осталось, я смела пепел в мусорное ведро, стараясь вымести из головы и воспоминания, и страх. Я должна была это скрыть. Ради Егора. Ради нас.
***
Я так и не смогла успокоиться до прихода Егора. Каждый шорох, каждый звук казался мне предвестником чего-то ужасного. Я старалась выглядеть нормально, но, наверное, плохо справлялась. Когда Егор вернулся, уже затемно, я была в гостиной, пытаясь читать книгу, но глаза бегали по строчкам, не впитывая смысл.