45
— она психически нездорова, Егор. — Голос отца был ровным, безэмоциональным, но каждое слово било наотмашь. — Не буквально, конечно. Но то, что с ней происходит, то, как она реагирует на малейший стресс, как закрывается в себе… Это не просто плохое настроение. Это глубокая травма. И она сказывается на ее состоянии. Ее организм истощен, ее нервная система не справляется.
Я уставился в одну точку. Психически нездорова. Моя Никки. Которая всегда была такой живой, такой яркой, такой… сильной, черт возьми.
— я… я не… — Я чувствовал, как меня пробирает ледяной пот. Моя вина. Это все моя вина. Мои крики, мои требования, моя попытка "защитить" ее через контроль – все это лишь усугубило ситуацию. Я думал, что держу ее в безопасности, а на самом деле загонял в угол.
— ей нужен покой, Егор, — сказала Елена Сергеевна, ее голос был мягким, но твердым. — И помощь. И не от тебя. По крайней мере, не сейчас. Ты ее пугаешь.
Я закрыл глаза. Слова родителей эхом отдавались в голове. Нервный срыв. Психически нездорова. Она была на грани. И я довел ее до этого. Моя Никки, такая хрупкая, такая беззащитная, а я, черт возьми, был тем, кто добивал ее, вместо того, чтобы быть опорой. Это было невыносимо.
*(Николь)
Я не знаю, сколько времени прошло, пока я сидела, обхватив колени, прижавшись спиной к холодной двери ванной. Минуты сливались в часы, наполненные лишь моим собственным всхлипывающим отчаянием и настойчивыми голосами снаружи. Голос Егора – сначала гневный, потом умоляющий – разрывал сердце, но я не могла двинуться. Не могла впустить их. Мне было слишком больно, слишком стыдно, слишком страшно.
В какой-то момент, когда мои голосовые связки уже болели от сдержанных всхлипов, а силы совсем иссякли, я услышала, как голоса снаружи стихают. Стук прекратился. Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Полная, звенящая тишина. Они ушли? Или просто ждут?
Я просидела так еще какое-то время, пока усталость не взяла свое. Наконец, я услышала легкий шорох, и дверь спальни тихонько приоткрылась. Я высунула голову. Егора не было. Елена Сергеевна сидела на краю кровати, ее глаза были полны печали, но в них не было упрека.
— Николь, дорогая, — ее голос был таким нежным, что я снова готова была заплакать. — Мы здесь. Тебе не нужно прятаться.
Она подошла ко мне, села на пол рядом, не пытаясь войти в мое личное пространство. Просто сидела рядом. И в какой-то момент, я, обессиленная, просто разжала замок и позволила ей обнять меня. Я так и не смогла произнести ни слова. Егор уже ушел. Родители сказали, что ему нужно срочно ехать по делам.
***
Первые несколько дней прошли как в тумане. Я спала, просыпалась, ела то, что готовила Елена Сергеевна, и снова проваливалась в сон. Кошмары все еще преследовали меня, но не так часто, как в ту злополучную ночь. Когда я просыпалась от них, Елена Сергеевна или Владимир Александрович всегда оказывались рядом. Они не пытались заставить меня говорить, не давили. Просто предлагали чай, мягкое одеяло, или сидели рядом в тишине.
Егор не появлялся. И не звонил. Я знала, что он занят, что он "разбирается" с Алексеем. В какой-то момент, я даже перестала замечать его отсутствие. Или, скорее, это отсутствие стало для меня спасительным. Без его напряженности, без его криков, без этого давящего присутствия, я могла дышать. Могла понемногу приходить в себя.
Елена Сергеевна оказалась невероятной женщиной. Она не просто ухаживала за мной. Она слушала. Без осуждения, без наставлений. Она рассказывала мне истории из своей жизни, о том, как справлялась с трудностями, как училась понимать Егора, который, по ее словам, всегда был очень закрытым и контролирующим.
— он так боится потерять контроль, Николь, — объясняла она как-то вечером, пока мы готовили легкий ужин. — он думает, что если все будет под его контролем, то и беды не случится. Но жизнь, дорогая, она другая. Она не поддается полному контролю.
Владимир Александрович, в свою очередь, излучал спокойствие и надежность. Он говорил о Егоре с гордостью, но и с явным пониманием его недостатков. Он иногда рассказывал мне о ходе Егоровых дел, без подробностей, просто намекая, что "все идет по плану" и "проблема скоро будет решена". Его спокойный тон и уверенность заражали. Я чувствовала себя в безопасности с ними. Они были моей крепостью, пока Егор был "на войне".
Мало-помалу, я начала возвращаться к себе. Слезы стали реже. Я начала есть с аппетитом. Даже иногда улыбалась. Мы с Еленой Сергеевной убирались, готовили, смотрели фильмы. Было ощущение обычной, мирной жизни, которого мне так не хватало. Я даже не замечала, что Егор не звонит и не появляется. Мне было важно его отсутствие – это давало мне пространство для исцеления.
На исходе шестого дня, за ужином, когда я почувствовала себя почти полностью восстановившейся, Владимир Александрович откашлялся.
— Егор сообщил, что все вопросы с этим… Алексеем… решены. — Он посмотрел на меня. — Окончательно. Больше он тебя не побеспокоит. Никогда.
Внутри что-то вздрогнуло. Облегчение. Невероятное, всепоглощающее облегчение. Но тут же за ним пришла новая волна тревоги. Он все решил. Значит… он вернется.
— и Егор, — добавила Елена Сергеевна, глядя на меня с теплотой. — Он будет завтра. Рано утром.
Мое сердце сжалось. Завтра. Егор. После целой недели без его присутствия, без его гнева, без его требований… я снова должна была с ним столкнуться. И хотя я понимала, что он защитил меня, что он все решил, страх, посеянный его словами и его поведением, все еще был внутри. Моя хрупкая уверенность, обретенная с его родителями, теперь должна была пройти проверку на прочность. Я боялась этой встречи. Боялась, что он снова будет злым. Боялась, что я снова почувствую себя игрушкой.
*
Я проснулась раньше обычного. Солнце еще только начинало заливать комнату нежным рассветным светом, пробиваясь сквозь щели в шторах. Тревога, загнанная в дальний угол сознания, теперь вибрировала где-то под кожей, не давая покоя. Сегодня он возвращается. Егор.
Я лежала, глядя в потолок, и слушала тишину. За эту неделю, проведенную с Еленой Сергеевной и Владимиром Александровичем, я привыкла к их спокойному присутствию. Их голоса, их шаги, даже их легкое посапывание по ночам – все это стало частью моего нового, временного убежища. Сейчас же в квартире было абсолютно тихо. Даже слишком тихо. Родители Егора, должно быть, еще спали.
Я осторожно встала. Голова не болела, тошноты не было, но тело ощущалось непривычно легким, словно после долгой болезни. Я постояла у окна, наблюдая, как небо окрашивается в розовые и оранжевые оттенки. Глубоко вдохнула, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Мне нужно было собраться. Что бы ни произошло, я больше не буду кричать, не буду прятаться. Елена Сергеевна научила меня этому.
Я умылась, собрала волосы в небрежный пучок. Надела самую удобную домашнюю одежду. Затем, набравшись смелости, вышла из спальни. В коридоре было темно, лишь из зала пробивался тусклый свет.
Мои шаги были тихими, почти неслышными. Я прошла мимо закрытой двери кабинета Егора, мимо комнаты его родителей, где царила полная тишина. Все спали.
Я зашла на кухню. В центре огромного, залитого мягким светом помещения, за большим кухонным столом сидел он. Егор.
Он был уже одет – темная рубашка, рукава небрежно закатаны до локтей. Перед ним стояла чашка кофе, от которой поднимался пар. Он смотрел в окно, на еще спящий город, его профиль был резким и каким-то… измученным. Темные круги под глазами были глубже, чем когда я видела его неделю назад. Скулы казались еще острее. Он выглядел так, словно вообще не спал. Или приехал прямо из ада.