44
Егор прижал меня к себе сильнее. Я слышала, как он тяжело дышит.
— а потом… коробка… — Я указала на стол. — Это… это его способ унизить. Напомнить мне. Обо всем. Он хочет, чтобы я знала, что он все помнит. И что я не смогу от него спрятаться. Он хочет… разрушить меня.
Я замолчала. Мне было тяжело дышать. Все воспоминания нахлынули, закружились в водовороте. Я чувствовала, как на меня давит эта тяжесть. Слишком много боли, слишком много страха. Я больше не могла.
— я… я не могу больше, — прошептала я, отворачиваясь от Егора и его родителей, закрывая лицо руками. Слезы снова потекли. — Пожалуйста… хватит. Я… я не могу.
Егор тут же прижал меня к себе. Его рука зарылась в мои волосы, притягивая мою голову к его плечу.
— Никки, родная, — его голос был низким, полным сожаления. — Я знаю. Я знаю, что это больно.
Но потом его тон изменился. Он стал более жестким, решительным. Он отстранился, взяв меня за подбородок и подняв мой взгляд к своему. В его глазах была непоколебимая, почти пугающая решимость.
— нет. Ты должна. — Его голос был твердым. — Ты должна все рассказать, Николь. Все до последней детали. Каждый случай. Каждое его слово. Каждое прикосновение. Все.
Мои глаза расширились. Он не отпустит меня. Он заставит меня говорить. Страх снова сковал меня.
— но… но зачем? — прошептала я, чувствуя, как начинают дрожать губы. — Я же… я рассказала самое главное.
— нет, не самое главное! — Егор покачал головой, его взгляд был безжалостным. — Ты рассказала то, что помнишь. Но нам нужно сложить всю цепочку, Никки. Каждый его шаг. Каждое его действие. Понять его мотивы. Понять, что он может сделать дальше. Понять, как он работает. Как он мог выследить тебя, когда ты была в такси. Как он узнал про Киру.
Его пальцы на моем подбородке сжались чуть сильнее, не причиняя боли, но давая понять, что он серьезен.
— это не просто разговор, Николь. Это… это наше выживание. Я не могу защитить тебя, если я не знаю всех подробностей. Если ты будешь что-то скрывать, если будешь умалчивать, он может найти лазейку. И тогда… тогда будет поздно.
Я смотрела на него. В его глазах читалась такая непреклонная воля, такое отчаяние, такое желание защитить, что я понимала – он не отступит. Он действительно верил, что это необходимо. И я знала, что он прав. Я была в ловушке. Между своей болью и необходимостью выжить. А чтобы выжить, нужно было пройти через эту боль снова.
Я закрыла глаза. Не могла. Просто не могла. Каждый раз, когда я пыталась вспомнить больше, мой желудок сводило, голова начинала пульсировать. Воспоминания были слишком острыми, слишком унизительными. Мои глаза, кажется, горели от невыплаканных слез.
— я… я не могу, Егор, — выдохнула я, мой голос был едва слышен, на грани срыва. — Мне… мне слишком тяжело. Пожалуйста. Я не могу.
Я попыталась вывернуться из его рук, но он держал крепко. Он словно не слышал моего отказа.
— Никки, ты должна. — Его голос был настойчивым. — Это необходимо.
— нет! — Мой голос стал чуть громче, полный отчаяния. Я покачала головой, чувствуя, как начинают дрожать подбородок и руки. — Я не буду. Я не могу. Не сейчас. Это… это слишком. Каждый раз, когда я пытаюсь вспомнить, мне… мне плохо. Я… я не хочу.
Я уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, чтобы создать хоть немного пространства. Мне нужно было дышать. Мне нужно было хоть немного свободы от этого нагнетания.
— пожалуйста, Егор… — прошептала я, и в моем голосе уже не было ни злости, ни решимости. Только просьба. Отчаянная, измученная просьба. — Не заставляй меня. Я не могу. Мне больно. Очень больно. Я не хочу об этом говорить. Не сейчас.
*(Егор)
Я крепко держал ее за подбородок, глядя ей в глаза. Моя воля была непоколебима. Я знал, что должен вытащить из нее каждую деталь, чтобы мы могли противостоять Алексею. Это было жизненно важно.
— нет. Ты должна, — мой голос был твердым. — Ты должна все рассказать, Николь. Все до последней детали.
Но она лишь закрыла глаза, ее подбородок задрожал под моими пальцами.
— я… я не могу, Егор, — выдохнула она, ее голос был едва слышен, на грани срыва. — Мне… мне слишком тяжело. Пожалуйста. Я не могу.
Она попыталась вывернуться из моих рук, уперевшись ладонями в мою грудь, чтобы создать хоть немного пространства. Ее попытки были слабыми, но отчаянными.
— нет! — выкрикнула она, и в ее голосе появилась нотка истерики. Она покачала головой. — Я не буду. Я не могу. Не сейчас. Это… это слишком. Каждый раз, когда я пытаюсь вспомнить, мне… мне плохо. Я… я не хочу.
Она продолжала упираться в мою грудь, ее глаза были полны мольбы.
— пожалуйста, Егор… — прошептала она, и в ее голосе не было уже ни злости, ни решимости. Только просьба. Отчаянная, измученная просьба. — Не заставляй меня. Я не могу. Мне больно. Очень больно. Я не хочу об этом говорить. Не сейчас.
Я смотрел на нее, на ее измученное лицо, на эту абсолютную беспомощность в ее глазах. Каждый раз, когда я пытался надавить, она ломалась сильнее. Моя рука, что держала ее за подбородок, дрогнула. Она была на грани. И я, черт возьми, сам толкал ее к этой грани.
С тяжелым вздохом, который, казалось, вырвал кусок из моей груди, я разжал пальцы. Отпустил ее. Отпустил ее запястья, которые все еще были красными от моего захвата. Мои руки опустились вдоль тела, бессильные. Я не стал ее удерживать. Я не мог ее сломать. Не еще раз.
Она тут же оттолкнулась от меня, соскользнула с дивана, и, не оглядываясь, бросилась прочь из зала. Ее шаги были порывистыми, но беззвучными, словно тень. Дверь спальни хлопнула. Затем послышался щелчок замка. Она заперлась. Снова.
Я остался сидеть на диване, неподвижный, как истукан. Гнев, который только что закипал, испарился. Осталось лишь это жгучее чувство вины и отчаяния. Я не справился. Я не смог получить информацию, которая нужна, чтобы защитить ее. И я снова причинил ей боль.
Елена Сергеевна и Владимир Александрович, которые все это время сидели молча, наблюдая за нами, тяжело вздохнули. Мама встала, подошла к спальне, осторожно постучала.
— Николь, дорогая? Ты в порядке? Открой, пожалуйста.
Тишина. Только мои собственные прерывистые вздохи нарушали ее.
Отец поднялся, подошел к дивану, сел рядом со мной. Положил тяжелую руку мне на плечо.
— Егор, — его голос был низким, спокойным, но в то же время очень серьезным. — Посмотри на нее.
Я поднял на него глаза. Он смотрел на меня с той же непоколебимой серьезностью, что и всегда, но в его глазах читалась глубокая тревога.
— сын, — продолжила Елена Сергеевна, отвернувшись от двери спальни и подойдя к нам. Ее взгляд был полон печали. — Это ненормально. Ты видишь, как она реагирует?
— она… она просто… — Я попытался подобрать слова, но не мог. "Испугана"? "Слаба"? "Нервничает"? Все это казалось не тем.
— Егор, — прервал меня отец, его голос стал строже. — Она плачет постоянно. Всхлипывает во сне. Ночью у нее был приступ паники. Она дрожит. Боится собственной тени. А теперь она запирается от тебя в собственной спальне.
— это… это стресс, — пробормотал я, пытаясь убедить себя. — Все, что с ней произошло…
— конечно, стресс, — вздохнула мама. — Но есть предел. Ее психика не выдерживает, сынок. Она на грани. Она… она близка к нервному срыву.
Эти слова прозвучали, как удар под дых. Нервный срыв. Никки. Моя Никки.
— она… что? — Мой голос был хриплым.