43
Они стучали. Сначала осторожно, потом настойчивее. Просили. Умоляли. Но я не могла. Я не могла выйти. Это маленькое пространство было моим единственным убежищем. Здесь я была в безопасности. Здесь никто не мог на меня кричать. Никто не мог меня осуждать.
Вдруг стук стал чаще, сильнее. Это был Егор. Я узнала его отрывистые, настойчивые удары. И его голос. Он стал громче всех.
— Николь! Открой сейчас же! — Он уже не просил, он требовал. Снова. Как всегда. Мои всхлипы усилились. — Ты слышишь меня?! Немедленно открой эту дверь!
— Егор, сынок, потише! Ты ее только больше напугаешь! — послышался голос Елены Сергеевны.
— она права! Не дави на нее! — добавил Владимир Александрович.
Но Егор их не слушал. Он стучал по двери так, что, казалось, она вот-вот разлетится в щепки.
— Николь, я тебе говорю, если ты не откроешь, я выбью эту дверь! Слышишь?! Я не шучу!
Эти слова пронзили меня насквозь. Он выбьет. Он всегда получает то, что хочет. Он всегда контролирует. Даже здесь, в моем последнем убежище. Он не даст мне права на уединение, на боль, на просто побыть одной. Мое тело сжалось до предела.
— прости меня, Никки! — Внезапно его голос изменился. Он стал надрывным, полным отчаяния. Он умолял. — Прости, пожалуйста! Я не хотел! Я просто… я не справляюсь! Открой, Никки! Пожалуйста, поговори со мной! Я тебя не трону! Не обижу! Клянусь!
Его голос дрожал. Я слышала в нем настоящую боль. И это было почти так же страшно, как его гнев. Потому что я видела его таким – сломленным, умоляющим. Это ломало меня еще сильнее. Он не обидит? Он уже обидел. Слова, как ножи, врезались в душу. Его руки, сжимающие запястье. Его взгляд, полный осуждения.
Я сидела, прижавшись спиной к двери, и каждое его слово, каждый стук, каждое умоляющее "прости" отдавались болью в голове. Я хотела верить ему. Хотела протянуть руку и открыть этот чертов замок. Хотела, чтобы он обнял меня, как раньше, чтобы сказал, что все будет хорошо.
Что-то внутри меня оборвалось. Отчаяние. Усталость. Я больше не могла бороться. Не могла держаться. Мне было все равно. Слишком тяжело. Слишком больно. Пусть будет что будет.
Дрожащими пальцами я потянулась к замку. Медленно, почти нереально медленно, повернула его. Глухой щелчок. Мой последний барьер пал.
Дверь распахнулась.
И тут же я почувствовала, как меня подхватывают сильные руки. Это был Егор. Его лицо, искаженное тревогой и раскаянием, было совсем близко. В его глазах я увидела не ярость, а чистую боль и мольбу. Он прижал меня к себе так крепко, что, казалось, выбьет дух, но это было не больно, а… спасительно.
— Никки… — Его голос был прерывистым, он дышал тяжело. — Прости меня! Бога ради, прости! Я такой идиот! Я не хотел…
Он обнял меня всем телом, прижимая к своей груди, и я почувствовала, как он сам дрожит. Его губы касались моих волос, моего лба, потом опускались на мои щеки, влажные от слез. Он целовал их, потом мои руки, запястья, словно хотел стереть любое воспоминание о своей грубости. Его прикосновения были нежными, отчаянными. Он целовал мои пальцы, потом перехватил мои ладони и прижал их к своему лицу, словно ища прощения.
— солнышко мое, — послышался мягкий голос Елены Сергеевны. Она подошла, осторожно погладила меня по спине, когда Егор все еще держал меня в объятиях. — Как же ты нас напугала.
Владимир Александрович тоже подошел, его взгляд был серьезным, но в то же время сочувствующим.
— Егор, — сказал он, его голос был строгим. — Ты действительно перегнул палку. Это было… недопустимо.
Егор лишь сильнее прижал меня к себе, уткнувшись лицом в мои волосы, словно соглашаясь.
— но, Николь, — Елена Сергеевна посмотрела мне в глаза, ее взгляд был теплым и ободряющим. — Пожалуйста, не принимай это так близко к сердцу. Он… он не специально. Он просто очень испугался. За тебя. Он не знает, как иначе справляться со своими страхами, кроме как гневом. Но это не значит, что он хотел тебе навредить. Он не хочет.
Я всхлипнула. Ее слова были словно подтверждение того, что Егор сам пытался мне сказать в машине. Это не я. Это его страх. Его собственные демоны. Я чувствовала, как постепенно, очень медленно, в моих легких появляется воздух. Боль не ушла полностью, но ее острые края притупились. В его объятиях, под утешительными взглядами его родителей, я почувствовала себя… почти целой. Снова. Он был на грани, я была на грани, но мы, кажется, выжили. Вместе.
Егор держал меня крепко. Его руки обнимали, его губы целовали мои щеки, лоб, руки. Он шептал извинения, а я, всхлипывая, прижималась к нему. Елена Сергеевна и Владимир Александрович стояли рядом, их голоса были мягкими, сочувствующими. Они говорили, что Егор перегнул палку, что он просто испугался, что не хотел навредить. И я, наконец, почувствовала, как отпускает этот болезненный узел в груди. Не полностью, но достаточно, чтобы можно было дышать.
Егор отодвинулся лишь тогда, когда мои всхлипы совсем стихли. Он отстранил меня, но крепко держал за руки, его глаза были полны мольбы и боли. Он все еще выглядел измотанным, но его ярость исчезла, уступив место тревоге и нежности.
Мы вернулись в зал. Егор усадил меня на диван, сел рядом, прижимая к себе. Родители Егора расположились напротив. Тишина повисла в воздухе, и я чувствовала, что сейчас будет не просто разговор.
— Николь, — начал Владимир Александрович, его голос был мягким, но твердым. — Мы должны поговорить об Алексее. Все, что ты знаешь, все, что он делал… это очень важно. Для твоей безопасности.
Мое тело напряглось. Алексей. Сама мысль о нем заставляла меня сжиматься.
— я… я не знаю… — прошептала я, опуская взгляд на свои колени. Руки Егора обняли меня крепче, словно поддерживая.
— нужно, Никки, — Егор поцеловал меня в макушку. — Чтобы я понимал. Чтобы мы знали, чего от него ждать. Он опасен.
Я сделала глубокий вдох, пытаясь собраться. С чего начать? С того, как все начиналось? С того, как он был… другим?
— он… вначале он был очень… очень добрым, — начала я, мой голос был тихим, словно я говорила о ком-то другом. — Внимательным. Он… он казался таким понимающим. Он умел быть… очаровательным. Он умел расположить к себе, заставить тебя чувствовать себя особенной.
Я закрыла глаза на секунду, вспоминая.
— а потом… потом он стал меняться. Медленно. Сначала это была забота. Он хотел знать, где я, с кем. Потом… это стало контролем. Он злился, если я не отвечала на звонки. Мог приехать без предупреждения, просто чтобы "проверить". Он… он убеждал меня, что так меня любит. Что просто боится потерять. А я… я верила.
Голос дрогнул. Я почувствовала, как Егор слегка напрягся.
— а потом… когда я пыталась уйти… когда говорила, что мне это не нравится… он… — Я замолчала, ком подступил к горлу. Дрожь вернулась.
— что он делал, Николь? — Голос Елены Сергеевны был очень мягким, но настойчивым.
Я сглотнула.
— он… он мог схватить. Толкнул несколько раз. Не сильно, но… — Я сжалась. — А потом… он забирал мой телефон. Запирал дома. На несколько дней. Говорил, что так безопаснее, что он просто хочет меня "защитить" от "плохих людей". — Говорить об этом было невыносимо. Я вспомнила те дни, проведенные в одиночестве, в страхе. — Это было… это было ужасно. Я чувствовала себя… в ловушке.
Я сделала паузу, пытаясь отдышаться.
— потом он… он вернулся, когда я уже начала работать с Егором. Пришел в офис. Угрожал мне. Говорил, что… что не даст мне покоя. Что расскажет обо всем Егору. О том, что у меня было… о прошлом…