37
Он лежал на спине, глядя в потолок. Безмолвный, неподвижный, как скала. От него веяло холодом. Я чувствовала это. Чувствовала его отстраненность, его гнев, который он не смог до конца скрыть, когда швырял телефон. Он был зол. И я понимала почему. Моя глупость, моя слабость… я снова все испортила. А потом еще и напилась, как последняя идиотка.
И вот теперь… теперь мне было плохо. Очень плохо. Но я боялась пошевелиться. Боялась издать хоть звук. Боялась, что он разозлится еще больше, что его терпение лопнет. Что он скажет мне, что я обуза, что сплошные проблемы.
Каждая новая волна тошноты заставляла меня судорожно сжимать губы. Голова кружилась все сильнее, словно мозг отделился от тела и вращался сам по себе. Я должна была встать. Должна была дойти до ванной. Но сил не было. Даже просто сесть казалось непосильной задачей.
Дрожь усилилась, превращаясь в озноб. Мне стало по-настоящему страшно. Это было больше, чем просто похмелье. Это было истощение. Эмоциональное, физическое.
Я больше не могла терпеть. Боль и страх пересилили страх перед ним.
Медленно, через силу, я подтянула ноги к себе, затем осторожно опустила их на пол. Край кровати, такой близкий, теперь казался недостижимым. Я сделала усилие, опираясь на локти, и кое-как села.
Голова тут же закружилась с такой силой, что мир качнулся и поплыл. Перед глазами пошли черные круги, и я почувствовала, как меня заносит. Я ухватилась за край одеяла, чтобы не рухнуть обратно. Дыхание стало частым, прерывистым. Меня колотило.
— Е… Егор… — мой голос был едва слышен, лишь слабый, дрожащий шепот. Я пыталась позвать его, но звук застрял в горле.
Он не пошевелился. Продолжал лежать, глядя в потолок. Словно не слышал. Или не хотел слышать. Паника начала подступать.
— Егор, — теперь чуть громче, но все еще шепотом. От напряжения и боли на лбу выступила испарина. — Егор… пожалуйста… Наконец, он медленно повернул голову в мою сторону. В полной темноте я не могла разглядеть выражения его лица, но почувствовала его взгляд. Его глаза. В них, должно быть, читались все та же злость, или, по крайней мере, усталость.
— мне… мне плохо, — прошептала я, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам, но теперь это были слезы беспомощности. Я не хотела плакать. Не хотела быть слабой. Но я не могла контролировать ни дрожь, ни тошноту, ни слезы. Мое тело предавало меня.
Егор оттолкнул одеяло и поднялся. В его движениях не было ни грамма прежней нежности, лишь резкость, холод. Он включил ночник, и тусклый желтый свет залил комнату, подчеркивая каждую тень на его напряженном лице. Он не смотрел на меня, когда говорил.
— а зачем было пить? — Его голос был резким, словно лезвие. Никакого участия, только осуждение. — Ты думала, это что-то изменит?! Только хуже сделала!
Мое сердце сжалось. Он зол. Мои худшие опасения подтвердились. Я вздрогнула, резко одернула руку, словно обожглась. Он уже пошел к аптечке, отвернувшись от меня.
Пока он рылся в шкафчике, я попыталась собраться. Чувство вины и стыда горело ярче, чем тошнота. Я была обузой. Всегда ею была.
Он вернулся, протянул мне руку, на ладони которой лежали две таблетки, и стакан с водой. В его жестах не было заботы, лишь отстраненная строгость.
— вот, — сказал он, его голос был все еще сухим. — Держи. И это тебе поможет. От тошноты.
Я едва смогла взять их. Руки дрожали так сильно, что стакан чуть не выпал. Он наблюдал за мной, скрестив руки на груди, его лицо было каменным.
— давай, пей. — Его голос не смягчился. — Что, теперь хорошо? Думала, утопишь свои проблемы в алкоголе? Они теперь только умножились. И тебе теперь еще хуже, чем было.
Я не могла смотреть на него. Голова опустилась, волосы скрывали лицо, но я чувствовала его взгляд. Он осуждал меня. И он был прав. Я медленно, дрожащими пальцами, поднесла стакан ко рту и сделала несколько глотков, запивая горькие таблетки. Даже это давалось с трудом. Я чувствовала, как горят щеки от стыда.
— температура? — Я услышала его голос, когда он протянул руку и коснулся моего лба. Его пальцы были прохладными, но их касание не принесло облегчения. Он просто проверял. Как факт. — Ладно. Ложись.
Я поставила пустой стакан на тумбочку. Он не стал ждать, пока я сама лягу. Просто отошел. Я медленно опустилась обратно на подушки, свернувшись в комочек. Он накрыл меня одеялом, но не прикоснулся. Не обнял. От него веяло холодом.
Он лег обратно на свою сторону кровати, повернувшись к потолку. В комнате снова повисла тяжелая тишина. Я лежала рядом, ее дыхание было все еще прерывистым. Я слышала свои тихие, почти неслышные всхлипы. Я боялась. Боялась его гнева, его разочарования. Он был рядом, но так недосягаем. Так холоден. Мое тело продолжало дрожать, но я стискивала зубы, стараясь не издать ни звука. Быть смирной. Не доставлять проблем. Мне было плохо. Очень плохо. Но мне казалось, что он зол, и я не имею права ни на жалость, ни на утешение. И я была на грани, а он, казалось, был так далеко.
Утро пришло резким ударом по голове. Я проснулась от противного привкуса во рту и пульсирующей боли в висках. Тошнота все еще подкатывала волнами, а все тело болело и дрожало. Вчерашний алкоголь, стресс, слезы – все это превратило меня в разбитое, опустошенное создание.
Егор лежал рядом. Я чувствовала его присутствие, но он не пошевелился. Когда я рискнула чуть приоткрыть глаза, я увидела, что он уже не спит. Лежал на спине, глядя в потолок, как и большую часть ночи. От него веяло отчуждением, и я сжималась под одеялом. Его слова о том, что "зачем пить", все еще звенели в ушах. Я знала, что он зол. Зол на меня. И это было хуже всего.
Мне хотелось попросить прощения, но слова застряли в горле. Любое движение казалось предательством. Я просто лежала, смирно, стараясь не мешать, не дышать громко.
Наконец, Егор резко поднялся с кровати. Не взглянув на меня, он направился в ванную. Я слышала шум воды, его шаги. Когда он вышел, уже одетый, от него пахло свежестью и его привычным дорогим парфюмом, но лицо было напряженным, а глаза – холодными. Он прошел мимо меня, даже не обернувшись, вышел из комнаты. Я услышала, как закрылась дверь в его кабинет.
Я кое-как встала, пошатываясь. Голова кружилась, но я заставила себя пойти в ванную. Холодная вода помогла немного прийти в себя. Мое отражение в зеркале было ужасным – опухшие, красные глаза, бледная кожа. Я выглядела… сломленной.
Я надела свою самую простую домашнюю одежду – старые спортивные штаны и бесформенную футболку. У меня не было сил даже на то, чтобы выбрать что-то другое. Затем я прошла на кухню, чтобы заварить себе крепкий чай. Мне нужно было что-то горячее и крепкое, чтобы хоть немного заглушить внутреннюю дрожь.
Я сидела за столом, медленно пила чай, когда раздался звонок в домофон. Затем еще один, настойчивее. Мое сердце екнуло. Не ждали никого. Я пошла к двери. На экране домофона высветился курьер, держащий в руках большую плоскую коробку, обернутую в коричневую бумагу. Сердце забилось тревожнее. Ко мне не было никаких доставок.
Я нажала кнопку, открывая дверь.
— Доброе утро, Николь Александровна? — вежливо спросил курьер.
— да, это я.
— Вам посылка. Распишитесь, пожалуйста.
Я взяла коробку. Она была тяжелой. Никаких опознавательных знаков, кроме моего имени и адреса. Странно. Я расписалась, и курьер ушел. Я держала коробку в руках, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Что это может быть?