36
Слезы. Крупные, беззвучные слезы катились по ее щекам, оставляя мокрые дорожки. Ее взгляд был устремлен в пустоту, в никуда. Она даже не заметила, как я вошел. Она просто сидела там, сломленная, в глубоком, бесшумном отчаянии.
Вся моя ярость, вся злость на Киру и Алексея, вся усталость – все это мгновенно испарилось. Осталась только боль. Острая, пронзительная боль, которая сжала мое сердце. Я был так сосредоточен на "защите", на "контроле", на "решении проблем", что не заметил, как загнал ее в угол. Как заставил ее страдать в одиночестве. Ее тишина, ее молчание… это был не покой, а крик. Крик, который я не услышал.
Моя Никки. Моя жена. Она была напугана, ранена, и я оставил ее одну, чтобы разбираться с последствиями чужой глупости. И теперь она сидела здесь, в темноте, с бокалом в руке, пытаясь заглушить свою боль.
Я сделал шаг к ней. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги стали чугунными. Я видел, как она дрожит. И я, Егор, чертов Егор, который обещал ее защищать, довел ее до этого состояния. Она была на грани. И я был рядом с ней, но абсолютно бесполезен.
— Никки… — прошептал я. Мой голос сломался.
Она вздрогнула, медленно повернула голову в мою сторону. Ее глаза, красные и опухшие от слез, были тусклыми, полузакрытыми. Она выглядела такой слабой, такой хрупкой, что мне захотелось кричать от собственной беспомощности. Ее губы чуть приоткрылись, но вместо слов вырвался лишь тихий всхлип.
Я опустился на колени рядом с ней, на уровень ее глаз, чтобы она не чувствовала себя еще меньше. Протянул руку, чтобы коснуться ее лица, но замер. Боялся, что любое мое движение сломает ее окончательно.
— Никки… что… что случилось? — Мой голос был хриплым.
Она покачала головой, очень медленно, словно это требовало от нее неимоверных усилий. Новые слезы потекли по ее щекам. Она посмотрела на меня, и в ее глазах читалось столько боли, столько страха, столько всего невысказанного. Она попыталась что-то сказать, ее губы зашевелились, но звук был едва слышен, лишь шепот, который тут же утонул в очередном всхлипе.
Я почувствовал, как сердце сжимается в тиски. Она была пьяна, да. Но не настолько, чтобы не понимать. Ее молчание было громче любых слов. Это была ее реакция на весь этот ад, на то, что я ее оставил одну справляться с этим ужасом. Моя сильная, яркая Никки превратилась в хрупкий комочек отчаяния. И я был единственным виновником.
Я осторожно дотронулся до ее руки. Она была ледяной.
— прости меня, — прошептал я, и это было самое искреннее извинение в моей жизни. — Прости, что оставил тебя.
Аккуратно, стараясь не спугнуть, я поднялся на ноги. Затем наклонился, осторожно подхватил ее под колени и спину. Она была легкой, почти невесомой, как птичка. Ее голова безвольно опустилась мне на плечо. От нее пахло алкоголем, но и чем-то неуловимо родным, ее собственным запахом, смешанным с ароматом слез.
Я понес ее в спальню. Каждый шаг был осторожным, чтобы не потревожить ее еще больше. Она не сопротивлялась, не произнесла ни слова, просто прижалась ко мне, словно искала защиты. Я вошел в темную спальню, не включая свет, и аккуратно опустил ее на нашу большую кровать. Она мягко опустилась на подушки. Я осторожно снял с нее домашнюю футболку, чтобы ей было комфортнее, и накрыл легким одеялом.
Едва ее голова коснулась подушки, она затихла. Глаза закрылись. Дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула. Мгновенно. Словно все силы покинули ее тело в тот момент, когда она почувствовала себя в безопасности. Или просто от усталости, от алкоголя, от всех эмоций.
Я сел рядом, на край кровати, глядя на ее спящее лицо. Помятое, опухшее от слез, но все такое же родное. В тусклом свете из приоткрытой двери я видел, как ее ресницы слегка подрагивают. Чувство вины сдавило грудь. Я должен был быть рядом. Я должен был защитить ее от этого. А вместо этого, я позволил ей страдать в одиночестве. Моя "защита" оказалась слишком поздней.
Я сидел там, наверное, час, просто глядя на нее, пока мои собственные глаза не стали слипаться. Наконец, я лег рядом, повернувшись к ней, но оставаясь на расстоянии, чтобы не нарушить ее хрупкий сон. В квартире была полная тишина, лишь изредка нарушаемая тиканьем часов и ее ровным дыханием.
***
Проснулся я резко. Но не от будильника, не от звонка. От ее движения.
Темнота в комнате была полной, но я почувствовал. Она заворочалась, затем резко дернулась. Словно от удара. Я тут же напрягся, полностью придя в себя.
— Никки? — прошептал я, но она не ответила.
Снова дернулась. Тяжелое, прерывистое дыхание наполнило комнату. Она начала постанывать, тихим, надрывным звуком, который резанул мне по сердцу. Это были не просто стоны, это были всхлипы, прорывающиеся сквозь сон. Кошмар. У нее был кошмар.
Я протянул руку, осторожно коснулся ее плеча. Она была горячей. Все тело дрожало.
— Никки, проснись, — сказал я чуть громче, нежно потряхивая ее.
Она что-то пробормотала, неразборчиво, почти неслышно. Рука, лежавшая поверх одеяла, сжалась в кулак, и она забилась в судорогах. Ее тело подрагивало так сильно, что кровать скрипела.
— нет… не надо… — прошептала она, и этот шепот был полон такого неподдельного ужаса, что я почувствовал, как меня пробирает ледяной холод. Она плакала во сне. Беззвучно, но я чувствовал, как ее лицо влажное от слез, когда я приблизился.
Я притянул ее к себе, крепко обняв, пытаясь вырвать ее из объятий кошмара. Ее тело было напряжено, как струна, а дыхание сбилось.
— Никки, это я, Егор, — я притянул ее к себе, крепко обняв, пытаясь вырвать ее из объятий кошмара. Ее тело было напряжено, как струна, а дыхание сбилось. — Все хорошо. Ты в безопасности.
Она забилась сильнее, пытаясь оттолкнуть меня, но была слишком слаба. Ее дрожь передалась мне. В этот момент она была совсем не той сильной, бойкой Николь, которую я знал. Она была хрупкой, испуганной девочкой, которая не могла справиться с собственными демонами.
Мне было плохо. Плохо от того, что я не могу забрать у нее эту боль. Плохо от осознания, что она переживает весь этот ужас в одиночестве, даже во сне. Алкоголь лишь заглушил ее сознание, но не смог заглушить страх. И теперь он вышел наружу в виде этого кошмара. Я чувствовал себя абсолютно беспомощным. Моя главная задача – защищать ее – была провалена. Я прижал ее к себе сильнее, поглаживая по волосам, шепча успокаивающие слова, надеясь, что мой голос, мои прикосновения, вырвут ее из этого ада. Она была на грани, и я, черт возьми, не знал, что делать.
*(Николь)
Я провалилась в сон сразу, как только Егор уложил меня в кровать. Пьяная усталость, смешанная с эмоциональным истощением, накрыла меня тяжелым, душным одеялом. Я не помнила, как он снял с меня одежду, как накрыл одеялом. Просто темнота. И потом…
Проснулась я резко. Не от крика, не от кошмара – хотя он наверняка был, его обрывки еще цеплялись за края сознания, как липкие паутины. Проснулась от собственного тела. В голове шумело, словно внутри кружилась карусель, и каждый поворот отдавал тупой, ноющей болью. Желудок свело в узел, подкатывала тошнота. Не та, что до рвоты, а мерзкая, подступающая волнами, заставляющая глотать слюну и ощущать привкус горечи. Горечи и виски.
Меня бросило в жар, затем в холод. Я чувствовала, как по телу пробегает крупная дрожь, неконтролируемая, пронизывающая до костей. Одеяло, такое теплое еще несколько часов назад, теперь казалось слишком тяжелым, но снять его было бы еще хуже.
Я лежала, пытаясь справиться с этим состоянием в одиночку, свернувшись калачиком. Дышала поверхностно, боясь вдохнуть глубоко, чтобы не спровоцировать рвотный позыв. Глаза были открыты, но комната оставалась погруженной в кромешную тьму. Лишь бледный свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, едва освещал силуэт Егора рядом со мной.