17
Однажды вечером, когда мы вернулись домой, напряжение достигло пика. Я рассказала о нашем с Алексеем плане сходить в кино на выходных.
Егор, который до этого спокойно пил кофе, вдруг поставил чашку на стол с глухим стуком.
— что это за Алексей? — его голос был низким, в нем прозвучали те же нотки, что и тогда, в день аварии, когда он был зол.
Я почувствовала, как меня охватывает раздражение.
— он мой коллега. Мы дружим. И это тебя не касается.
— не касается? — он поднялся, подошел ко мне. — Ты живешь в моем доме, Никки. Я забочусь о тебе. И я не собираюсь смотреть, как ты заводишь знакомства с кем попало.
— с кем попало?! — я не выдержала. — Он хороший парень! И это мое дело! Мы не встречаемся, Егор! Мы просто… просто живем под одной крышей, потому что мне больше некуда идти! Это не значит, что ты можешь контролировать мою жизнь!
Его глаза сузились.
— значит, та ночь ничего не значила? — его голос был холодным. — И вся моя забота?
— что ты хочешь от меня, Егор?! — крикнула я, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Чтобы я осталась здесь, в четырех стенах, и вечно оплакивала своих родителей?! Чтобы я была твоей ручной девочкой, которая ни с кем не общается?! Я не твоя собственность!
Мы смотрели друг на друга, и воздух между нами искрил от напряжения. В его глазах я увидела боль, но и ярость тоже. Он ничего не сказал. Просто развернулся и ушел в свой кабинет, хлопнув дверью.
После этого мы почти не разговаривали. Только сухие, вежливые фразы по необходимости. Воздух в квартире стал густым, тяжелым. Я все чаще оставалась в своей комнате, или у Мэри, или задерживалась на работе с Алексеем. Я чувствовала себя виноватой, но одновременно и свободной. Я хотела жить.
Прошла неделя. Мэри позвала меня в клуб – отвлечься, развеяться. Я согласилась, пригласив Алексея. Музыка гремела, свет стробоскопов бил в глаза, люди танцевали. Я впервые за долгое время почувствовала себя почти нормальной. Алексей был рядом, его рука лежала на моей талии, мы смеялись.
Я танцевала, когда мой взгляд случайно упал на VIP-зону. И увидела его. Егор. Он стоял у бара, с бокалом в руке. Его лицо было расслабленным, на нем играла легкая улыбка. Он выглядел так, как будто вся эта трагедия, вся наша ссора – ничего не значила. Он был там, в своей стихии, властный, уверенный. И рядом с ним… она. Высокая блондинка, в обтягивающем платье, с ярким макияжем. Она смеялась, откидывая голову, и Егор наклонился к ней, что-то шептал на ухо. А потом, прямо у всех на виду, он прижал ее к стене. Не грубо, нет. Просто одной рукой обхватил ее талию, прижимая ее тело к своему, а другой держал ее лицо, наклонившись, чтобы поцеловать.
Мой смех замер на губах. Музыка вдруг стала оглушительной. Внутри меня что-то сжалось. Резкий, неприятный укол. Обида? Ревность? Но почему? Ведь я сама хотела дистанции. Я сама злилась на его контроль. Я сама была с Алексеем.
Но видеть его вот так… с другой. Она была такой уверенной, такой броской. Не хрупкой, не сломленной, не нуждающейся в защите. И он обнимал ее так. Прижимал ее к стене так. Так, как он никогда не обнимал меня после той ночи. Его поцелуй на моем лбу был утешением. Его поцелуй с ней… он явно не был утешением.
Я почувствовала, как холод пробегает по спине. Горло сжалось. Я отвернулась. Алексей что-то спрашивал, но я его не слышала. Все, что я видела, это Егора и блондинку. И все, что я чувствовала, это странную, едкую боль в груди.
Я до сих пор живу в его квартире. В его квартире. А он вот так… С ней. Ощущение было настолько неприятным, настолько обидным, что мне хотелось просто исчезнуть.
Утро после клуба было странным. Мы с Егором практически не разговаривали. Я чувствовала на себе его взгляды – холодные, пронизывающие, полные какой-то скрытой боли и раздражения. Мое собственное сердце сжималось каждый раз, когда я вспоминала блондинку, прижатую к стене. Обида была настолько сильной, что я не могла дышать. Он, мой спаситель, мой якорь, вот так легко переключился на другую, пока я тут, в его же доме, едва приходила в себя. Это было несправедливо.
Я сидела на кухне, пытаясь съесть йогурт, но кусок не лез в горло. Егор вошел, налил себе кофе. Между нами висело напряжение, такое густое, что его можно было резать ножом.
— я сегодня переезжаю, — произнесла я, и мой голос дрогнул, несмотря на всю решимость. Мне нужно было разорвать эту связь, эту странную зависимость, которая давила на меня.
Егор поставил чашку на стол с таким грохотом, что я вздрогнула.
— куда? К своему Алексею? — его голос был низким и опасным.
— это тебя не касается! — я тут же вспыхнула. — И что с того, если к нему?! Тебе-то какое дело?! Ты прекрасно проводил время прошлой ночью с какой-то блондинкой, пока я тут сижу, не зная, как жить дальше!
Его глаза сузились, в них вспыхнула ярость.
— у тебя нет никакого права мне что-то говорить! — прорычал он, подходя вплотную. — Ты живешь в моем доме, я о тебе забочусь, а ты бегаешь по клубам с кем попало, пока тлеют родительские могилы!
От его слов меня пронзила боль. «Могилы». Он добивал меня этим.
— это ты мне еще предъявляешь?! — я чувствовала, как слезы застилают глаза. — Я тебе ничего не должна, Егор! Ни за что! Ты что, думаешь, твоя помощь дает тебе право меня контролировать?! Я не твоя собственность! Я не рабыня, которая должна сидеть в клетке и ждать, пока барин даст ей разрешение вздохнуть!
— а не кажется ли тебе, что ты немного перегибаешь, Никки?! — Егор был в ярости. Его голос гремел. — Я дал тебе свой дом, свою защиту, свое время! Ты бы сейчас была на улице, если бы не я!
— я лучше буду на улице, чем с тем, кто считает, что я ему обязана! — закричала я, срываясь на крик. — Ты мне нужен был как поддержка, а не как тюремщик! Я ухожу! Прямо сейчас! И к Алексею! И пусть это тебя не касается!
Я развернулась и бросилась в свою комнату. Схватив первую попавшуюся сумку, начала швырять туда вещи. Плакала, но не останавливалась. Каждое движение было наполнено яростью и отчаянием. Мне нужна была свобода. Срочно. От его контроля, от его взглядов, от его присутствия, которое стало душить меня.
Я закончила за десять минут. Вышла в прихожую с двумя небольшими сумками. Егор стоял там, скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемым.
— уходишь? — его голос был холоден как лед.
Я кивнула, не поднимая на него глаз. В этот момент я ненавидела его. Ненавидела за его власть, за его контроль, за то, что он заставил меня чувствовать себя такой маленькой и обязанной.
— хорошо. Но если тебе понадобится… — начал он.
— ничего мне не понадобится, — отрезала я. — Я справлюсь сама.
Я распахнула дверь и выскочила на улицу, не оглядываясь. Холодный воздух ударил в лицо, но это был воздух свободы.
Алексей встретил меня с распростертыми объятиями. Он был шокирован и встревожен моим видом, но тут же взял сумки, повел меня в свою уютную, хоть и небольшую квартиру. Она была такой светлой, такой простой, такой моей. Не Егоровой, а нашей.
— Никки, что случилось? Ты вся дрожишь, — его голос был мягким, полным сочувствия.
Я уткнулась ему в плечо и разрыдалась, рассказывая о ссоре с Егором. Алексей слушал терпеливо, гладил меня по голове, шептал слова утешения.
— все хорошо, Никки. Ты дома. Здесь ты в безопасности. И никто тебя контролировать не будет.
Его слова были бальзамом. Он дал мне ощущение тепла, спокойствия. Он был таким понимающим, таким нежным. В ту ночь он буквально носил меня на руках. Его прикосновения были мягкими, его поцелуи – ласковыми.