16
Моя рука, сама по себе, потянулась к нему. Я обхватила его предплечье, которое было напряжено, как камень. Он продолжал ругаться в телефон, не замечая меня.
— …я не хочу слышать никаких оправданий! Завтра все должно быть сделано, или…
Я посмотрела на него. Мои глаза, наверное, были полны слез. Я смотрела на него, как маленький, испуганный щенок – умоляюще, с надеждой, с чистым страхом. Я хотела, чтобы он перестал. Чтобы вернулся тот Егор, который обнимал меня, успокаивал. Мне было невыносимо видеть его таким.
Мой взгляд, полный мольбы, наверное, достиг его. Он говорил, говорил, говорил… и вдруг резко замолчал. Его взгляд, полный ярости и раздражения, скользнул по моей руке, которая крепко обхватывала его предплечье, а затем поднялся к моим глазам. Он увидел мое лицо – бледное, испуганное, с широко распахнутыми, мокрыми от невыплаканных слез глазами.
Что-то в его взгляде изменилось. Ярость, словно по волшебству, исчезла. Его челюсть расслабилась. Он посмотрел на меня, и в его глазах появилась та же нежность, та же забота, что и раньше. Он сглотнул, словно приходя в себя.
— все, — его голос стал тихим, почти шепотом. — Мы продолжим завтра.
Он резко сбросил звонок. Телефон со щелчком упал на прикроватную тумбочку.
Он повернулся ко мне, полностью. Одной рукой он обхватил мою щеку, большим пальцем нежно вытирая слезы, которые я даже не заметила.
Его резкое «Все» и звук брошенного телефона оглушили тишину комнаты. Ярость, которая секунду назад искажала его лицо, мгновенно испарилась, сменяясь тем же мягким, заботливым выражением, которое я видела в последние дни. Его рука обхватила мою щеку, большой палец нежно вытер слезы, о которых я даже не подозревала.
— Никки, — его голос был тихим, почти шепотом. — Прости. Я не хотел тебя пугать.
Я посмотрела на него. Мои глаза, наверное, были полны ужаса и мольбы. Я сжала его предплечье, которое все еще держала.
— не ругайся, пожалуйста, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Мне… мне страшно.
Я прижалась к нему всем телом, уткнувшись ему в грудь, словно пытаясь слиться с ним, спрятаться от всего мира. От грозы, от кошмаров, от его неожиданной, пугающей ярости, которую я только что видела. Его сильные руки тут же обняли меня, прижимая так крепко, что стало трудно дышать, но это было приятное удушье.
Мы лежали так, пока мое дыхание не успокоилось. Его тепло обволакивало меня, его запах успокаивал. Я чувствовала себя в безопасности. И именно в этот момент, когда я была так уязвима и он был так близок, что-то сломалось внутри меня. Что-то, что я так долго держала взаперти.
— Егор, — мой голос был едва слышен, как шепот. — понимаешь… это… это не только гроза меня пугала. И не только то, что произошло.
Он погладил меня по волосам, давая понять, что слушает.
Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Это было трудно. Невыносимо трудно.
— мой папа… он… он в последние дни… он стал совсем другим, — я сглотнула, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Он… он ругался на меня. Кричал, что… что я… шлюха.
Слова вырвались из меня, обжигая язык. Я почувствовала, как Егор напрягся. Его объятия стали еще крепче, словно он боялся, что я исчезну.
— он говорил… что я с тобой… с Егором… из-за денег. Что ты мне даешь деньги, а я… что я… шлюха.
Слезы снова хлынули из глаз, но это были уже слезы стыда и унижения, а не просто горя. Я зажмурилась, не в силах смотреть ему в глаза, ожидая отвращения, осуждения.
— я… я никогда… никогда не была такой, — прошептала я, пытаясь оправдаться, хотя знала, что оправдываться не в чем. — мне было так больно. Так стыдно. И я… я боялась, что ты… что ты тоже так подумаешь. Из-за… из-за той ночи…
Тишина. Только мое прерывистое дыхание и биение его сердца. Я ждала. Ждала его реакции. Что он скажет? Поверит ли? Оттолкнет ли меня?
Его объятия стали еще крепче. Он прижал меня к себе так сильно, что я почувствовала, как его подбородок касается моей макушки.
— Никки, — Его голос был низким, полным такой нежности, что у меня перехватило дыхание. — Что за чушь? Это неправда.
Он чуть отстранил меня, чтобы посмотреть в глаза. Его взгляд был серьезным, но в нем не было ни капли осуждения. Только сочувствие и… гнев. Гнев, но не на меня.
— твой отец, — начал он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на боль. — Он был болен, Никки. Он был в стрессе. Так не говорят любящие отцы. Он не верил в то, что говорил. Ты никогда не была и не будешь такой. Никогда. Слышишь меня?
Его слова, такие уверенные, такие чистые, были как бальзам на мою израненную душу. Я верила ему. Верила каждой клеточке своего существа. Он не оттолкнул меня. Он не осудил. Он защитил меня даже от мертвых слов моего отца.
— и то, что между нами… — он запнулся, и его глаза на мгновение потускнели, прежде чем снова стать ясными. — Это не деньги. Это… это совсем другое.
Его большой палец нежно погладил мою щеку.
Я снова заплакала. Но это были уже другие слезы. Слезы облегчения. Слезы, которые смывали не только горе, но и стыд, унижение, ту боль, которую я носила в себе месяцами. Его крепкие руки были вокруг меня, его слова звучали в голове, избавляя меня от тяжести. Я прижалась к нему сильнее, чувствуя себя такой маленькой, такой хрупкой. Но в то же время такой защищенной.
Я больше не была одна со своими демонами. Он был здесь. Рядом. Моя голова лежала на его плече, его дыхание щекотало мои волосы. Я чувствовала себя в безопасности. И впервые за долгое время я поверила, что, возможно, смогу дышать снова.
После той ночи, когда Егор держал меня в объятиях, а я вылила на него всю свою боль и стыд, что-то изменилось. Мы стали… ближе. Егор был моей тенью, моей опорой, моим безмолвным защитником. Я все еще жила в его квартире. Моя комната была тихой и уютной, но каждую ночь я спала рядом с ним, чувствуя его тепло. Не как любовники, нет. Как два человека, связанных горем и странным, необъяснимым влечением, или скорее, необходимостью друг в друге.
Через неделю, когда я почувствовала себя чуть лучше, а температура стабилизировалась, я поняла, что нужно возвращаться к жизни. Работе. Егор настоял, чтобы я не перетруждалась, но согласился, что рутина может помочь. Моя должность в «Anchor Ship Holdings» была, по сути, помощником младшего аналитика, а это значило бумажную работу, отчеты, иногда поручения.
Первый день на работе был адом. Каждый взгляд, полный сочувствия, каждый тихий шепот. Я чувствовала себя оголенной. Егор, как и всегда, был рядом. Он появлялся в моем отделе, проверял, как я, иногда просто заходил в мой кабинет, чтобы поставить на стол стакан воды. Его присутствие успокаивало, но в то же время начинало давить. Он был везде. Его забота была как кокон, и мне вдруг захотелось вырваться из него, вдохнуть полной грудью.
Именно тогда я встретила Алексея. Он работал в другом отделе, но нашлись общие проекты. Алексей был полной противоположностью Егора – легкий, улыбчивый, общительный. Он не смотрел на меня с жалостью, не пытался угадать мои мысли. Он просто разговаривал со мной. О пустяках, о кино, о музыке. Он приносил мне кофе, угощал печеньем, шутил. Он видел во мне не жертву трагедии, а обычную девушку. И это было так… освежающе.
С ним я чувствовала себя живой. Смеялась. Впервые за долгое время. Мое сердце, которое казалось замороженным, вдруг начало оттаивать. Каждый раз, когда Алексей улыбался мне, когда его рука случайно касалась моей, я чувствовала легкий электрический разряд. Это было что-то новое, что-то, что не было связано с болью и потерей. Я начинала влюбляться. В его легкость, в его доброту, в его умение видеть меня, а не мое горе.
Но чем ближе я становилась к Алексею, тем сильнее росло напряжение между мной и Егором. Он стал чаще заходить в мой кабинет, его взгляд становился проницательнее, когда он видел Алексея рядом. Его улыбка стала натянутой.