12
Мэри стояла по другую сторону от меня, тоже держа мою свободную руку. Они обе цеплялись за меня, как за единственную точку опоры в этом бездонном горе. Я чувствовал их боль, их слабость, и это только усиливало мою решимость быть их стеной.
Мои родители были неподалеку, Елена Сергеевна плакала, прижимаясь к Владимиру Александровичу. Они были здесь, чтобы поддержать меня, но их взгляды были полны сочувствия к этим двум осиротевшим девочкам. Я видел, как мать Никки, Анна Евгеньевна, в последние месяцы боролась с болезнью сердца, но никто не ожидал такого… такого конца.
Церемония наконец-то закончилась. Я позволил всем разойтись, сам оставаясь с Никки и Мэри.
— пойдем, — тихо сказал я, обнимая Никки за плечи. — Тебе нужно отдохнуть.
Она лишь кивнула, слишком измученная, чтобы сопротивляться. Мэри тоже выглядела на грани.
Я повез их обратно к себе домой. Я настоял, чтобы они остались у меня на время. Моя квартира была достаточно большой, чтобы вместить их обеих, и я мог присмотреть за ними.
В машине, в гробовой тишине, Никки вдруг нарушила молчание.
— Егор, — ее голос был едва слышен, как шепот. — Спасибо. За все. Я… я хочу переехать. Через пару дней.
Мое сердце сжалось. Я знал, что это произойдет. Знал, что она не может оставаться у меня вечно. Но все равно было больно слышать это.
— хорошо, Никки, — спокойно ответил я, стараясь не выдать своих чувств. — Но пока оставайся здесь. Тебе нельзя быть одной. Ни тебе, ни Мэри.
Мэри кивнула, подтверждая. — Да, Никки. Он прав.
Никки снова кивнула, прислонившись головой к стеклу.
— хорошо, — просто сказала она.
Дома я проводил их в комнаты. Мэри уснула почти сразу, изможденная горем и бессонницей. Никки просто легла на кровать, свернувшись клубком. Я принес ей чай, но она снова не притронулась к нему. Я просто сидел рядом, пока не убедился, что она хотя бы задремала.
Ночь опустилась на город тяжелым, влажным покрывалом. Я сидел в гостиной, пытаясь работать, но мысли постоянно возвращались к Никки. Ее хрупкость, ее боль… Я не мог выбросить ее из головы. Вдруг небо разразилось. Гроза. Сначала лишь далекие раскаты, потом все ближе и ближе. Ливень забарабанил по окнам с такой силой, что казалось, стекла вот-вот лопнут. Вспышки молний освещали комнату, и тут же следовали оглушительные раскаты грома, от которых дрожал весь дом.
Я выключил свет, пытаясь расслабиться. Грозы меня никогда не пугали, скорее, успокаивали своей мощью. Но мои мысли были не о себе. Я вспомнил, как она вздрагивала от малейшего звука последние дни, как была напугана всем миром. В такой момент она точно не уснет.
Я уже почти встал, чтобы пойти проверить ее, как вдруг услышал тихий скрип двери своей спальни. Я вздрогнул, но тут же понял.
На пороге, в свете очередной вспышки молнии, стояла Никки. Она была похожа на маленького, испуганного зверька. Ее глаза были широко раскрыты, в них плескался чистый, неприкрытый страх. Ее тонкая фигурка была закутана в одеяло, которое она прижимала к себе.
— Егор? — ее голос был едва слышным, дрожащим шепотом.
— да, Никки, — я тут же сел, приглашая ее подойти. — Что-то случилось?
Она сделала несколько неуверенных шагов. Раскат грома снова сотряс дом, и она вздрогнула, подпрыгнув на месте.
— я… я не могу… — она сглотнула, ее взгляд был прикован к окну, где плясали молнии. — Мне страшно. Очень.
Я понял. Это был не только страх перед грозой. Это был страх всего, что обрушилось на нее. Одиночество, потеря, будущее. А гроза просто вытащила все это наружу.
— иди сюда, — сказал я, протягивая к ней руку. — Не бойся.
Она подошла ближе, ее взгляд не отрывался от окна.
— Егор… можно… можно я… полежу с тобой? — ее голос был таким хрупким, таким детским. Она смотрела на меня с такой невинностью, такой уязвимостью, что мое сердце сжалось.
Мой первый порыв был – нет, не тот, о котором можно подумать. Мой первый порыв был просто укрыть ее, защитить от всего. От грозы, от горя, от этого чертового мира.
— конечно, Никки, — ответил я, мягко, без колебаний. Я отодвинулся, освобождая ей место на кровати. — Заходи.
Она осторожно забралась на кровать, все еще кутаясь в одеяло. Она легла на самый край, стараясь быть максимально незаметной. Ее тело все еще слегка дрожало.
Я лег на спину, глядя в потолок, чувствуя ее присутствие рядом. Не было никакого напряжения, никакого желания, только чистое, нежное сострадание и потребность защитить. Я осторожно протянул руку и накрыл ею ее плечо поверх одеяла.
— все хорошо, Никки, — прошептал я. — Я рядом. Гроза скоро утихнет. Спи.
Она лишь слегка кивнула, ее дыхание было неровным. Я чувствовал, как ее дрожь постепенно ослабевает под теплом моей руки. Мы лежали так в темноте, под аккомпанемент бушующей стихии, два человека, которых свела воедино трагедия. И я знал, что сейчас, в этот момент, я был единственным, кто мог дать ей хоть толику покоя. И я был готов дать ей все, что угодно. Она забралась в кровать осторожно, словно боясь нарушить хрупкий покой, который, впрочем, и так был на грани краха. Маленький, дрожащий комочек, закутанный в одеяло. Когда она тихонько придвинулась, и ее тело коснулось моего бедра, я ощутил легкий толчок в груди. Не тот толчок, что от желания, а тот, что от пронзительной, острой жалости и невероятной нежности.
Я лежал неподвижно, стараясь не спугнуть ее. Следующий раскат грома, громче предыдущего, заставил ее вздрогнуть. И тогда она двинулась снова, на этот раз смелее. Развернулась ко мне, уткнувшись лицом в мое плечо. Я почувствовал ее тепло сквозь ткань футболки, ее прерывистое дыхание. Ее маленькая рука несмело перекинулась через мой торс, и она, словно инстинктивно, устроила свою голову на моей согнутой руке. Моя собственная рука, до этого просто лежавшая на подушке, сама собой опустилась на ее спину, притягивая ее ближе, обнимая.
Ее волосы щекотали мою щеку. Запах ее шампуня, легкий и свежий, смешивался с ароматом ее тела – запахом слез и горя, но в то же время удивительно чистым. Я чувствовал, как ее хрупкое тело слегка дрожит в моих объятиях.
Я не мог двинуться, не мог даже дышать слишком глубоко. Просто лежал, слушая, как стучит ее сердце рядом с моим, как она пытается выровнять дыхание. В этот момент не было никакой нашей дурацкой ссоры, никаких прошлых разногласий. Была только она – сломленная, потерянная, нуждающаяся в защите. И я – ее единственная опора. Мои мысли были чисты, без единого намека на похоть или что-то подобное. Только инстинкт – защитить, укрыть, дать ей хоть немного покоя.
Каждый раз, когда за окном сверкала молния, а за ней следовал оглушительный удар грома, Никки вздрагивала. Я чувствовал, как ее тело напрягается, как она неосознанно прижимается ко мне сильнее. В ответ я лишь крепче обнимал ее, моя рука нежно поглаживала ее спину, пытаясь передать ей свое спокойствие, свою силу. Иногда, я чувствовал, как она вздыхает, и по моей футболке разливается влажное тепло – она плакала. Беззвучно, тихо, чтобы не беспокоить меня, но ее слезы были реальны, обжигающе реальны. Я просто продолжал гладить ее волосы, мягко, размеренно, чувствуя, как она чуть ослабляет хватку, и ее дыхание становится ровнее.
В моей голове проносились обрывки мыслей: «Папа, мама…» Она наверняка видела их лица, слышала их голоса. Переживала все заново. И мне было невыносимо от того, что я не мог взять на себя часть этой боли. Я мог лишь быть рядом, быть стеной, быть тихой гаванью, куда она могла прийти, чтобы переждать бурю.