11
Он держал меня крепко-крепко, прижимая мою голову к своей груди, а я продолжала дрожать и плакать. Он не говорил ничего. Просто держал. И этого было достаточно. Его молчаливое присутствие, его сила – это было единственное, что не давало мне разлететься на мелкие кусочки.
Затем начались разговоры. Голоса сливались. Егор, Мэри, его родители. Они говорили о документах, о похоронах, о формальностях. Он взял на себя все, все эти ужасные, неотложные дела, которые обычным людям приходится решать в такой ситуации. Он отвечал на вопросы, отдавал распоряжения, успокаивал Мэри, которая все еще периодически всхлипывала. Я просто стояла рядом с ним, словно манекен, не в состоянии воспринимать информацию.
Когда все было решено – или по крайней мере начато – Егор снова взял меня за руку.
— поехали домой, Никки, — его голос был мягким, но в нем не было вопроса, только утверждение. — Здесь тебе будет только хуже.
Я позволила ему вести себя. К машине, в машину. Всю дорогу я сидела, прижавшись к окну, глядя на проносящиеся мимо огни города, но ничего не видя. Я была пуста.
Когда мы приехали к нему, я даже не стала спорить. Егор открыл дверь, провел меня в спальню. Я, не снимая пальто, упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку. И снова слезы. Беззвучные, отчаянные рыдания, сотрясавшие все мое тело.
Он сел рядом. Я чувствовала, как кровать прогибается под его весом. Его рука легла на мою спину, потом он притянул меня к себе, обнимая. Моя голова оказалась у него на плече. Он просто держал меня. Крепко, надежно.
— плачь, Никки, — его голос был низким, глубоким. — Плачь столько, сколько нужно. Я рядом. Я буду рядом. Никуда не уйду. Я помогу тебе пройти через это. Я со всем разберусь. Тебе не нужно ничего делать.
Его слова были бальзамом на мою измученную душу. Он не пытался меня успокоить, не говорил, что все будет хорошо. Он просто был. Его сильные руки, его тепло, его обещание быть рядом – это было единственное, что имело значение в эту страшную ночь. И я цеплялась за это обещание, как за последнюю нить, удерживающую меня от полного распада.
*(Егор)
Два дня. Два чертовых дня. И все это время она была такой. Лежала в моей кровати, укутавшись в одеяло, свернувшись калачиком, лицом в подушку. Или просто смотрела в одну точку невидящим взглядом, а по щекам беззвучно катились слезы.
Я пытался. Пытался заставить ее поесть, хотя бы маленький кусочек. Подносил к губам стакан воды, сока. Все бесполезно. Она отворачивалась, или просто ничего не отвечала. Ее глаза были опухшими и красными, ее тело – хрупким, дрожащим. Иногда она начинала всхлипывать, и тогда я просто ложился рядом, обнимал ее, гладил по волосам, пока она не успокаивалась. Но это было лишь временное затишье. Стоило мне отойти, и боль снова накрывала ее с головой.
Я, Егор Кораблин, человек, который привык решать любые проблемы, человек, который контролирует все и вся, чувствовал себя абсолютно беспомощным. Мои связи, мои деньги, моя власть – все это было бессмысленно перед лицом ее горя. Я мог организовать лучшие похороны, решить все юридические вопросы, уладить все формальности. Я даже успел найти лучших психологов, но сейчас… Сейчас ей ничего этого не было нужно. Ей нужна была ее семья. А я не мог вернуть ей ни отца, ни мать.
Я вышел из спальни, осторожно прикрыв дверь. Тишина в квартире была оглушающей, прерываемой лишь редкими, глухими всхлипами, доносящимися из-за двери. Прошел на кухню, налил себе очередную чашку черного кофе. Горячая жидкость обжигала горло, но не давала того расслабления, в котором я отчаянно нуждался. Я облокотился на столешницу, глядя на город за окном. Он жил своей жизнью – машины, огни, люди, спешащие куда-то. А здесь, в моей квартире, время остановилось.
Мои мысли метались. Что я чувствую к ней? Пару дней назад я был готов взорваться от ревности, устраивал сцены, называл ее «ошибкой». А сейчас?
Сейчас я бы отдал все, чтобы увидеть ее улыбку, услышать ее звонкий смех. Чтобы она просто подняла голову и посмотрела на меня не стеклянным, а живым взглядом. Это была не просто ответственность, не просто долг. Это было что-то глубокое, что-то, что осело внутри меня, когда я обнял ее в больнице, когда она плакала на моей груди. Я должен быть рядом. Я хотел быть рядом.
Вдруг звонок в дверь. Я вздрогнул. Мэри. Конечно. Она тоже не могла сидеть сложа руки. Я открыл. Она выглядела ненамного лучше Никки – бледная, с опухшими глазами, но в ней чувствовалась нервная энергия.
— как она? — ее голос был хриплым.
— плохо, — честно ответил я, пропуская ее. — Не ест, не пьет. Только плачет. Или лежит.
Мэри кивнула, сжала губы.
— я зайду к ней.
— попробуй ее хотя бы напоить. Я тут не справился.
Она направилась в спальню, я остался на кухне. Слышал, как она тихонько вошла, потом ее приглушенный голос.
— Никки? Сестренка…
На несколько минут стало тихо. Потом я услышал новые всхлипы, теперь уже два голоса, сливающиеся в одном горе. Мэри плакала вместе с ней. Это было хорошо. Возможно, ей нужно было именно это – близкий человек, который переживает ту же боль. Я не мог дать ей этого в полной мере. Я не потерял своих родителей. Я не мог в полной мере понять ее горе, только разделить его.
Я снова посмотрел на чашку с кофе. Холодный. Налил новый. Прошел к окну. Мысли о похоронах, о документах, о том, что еще нужно сделать. Нужно было забрать ее вещи из ее квартиры, организовать все. Марк на связи, отец на связи. Все шло по плану, насколько это вообще возможно в такой ситуации. Но это была лишь внешняя, практическая сторона. Внутри, в самом сердце, была она.
Я слышал, как Мэри что-то уговаривает Никки, ее голос был нежным, умоляющим.
— Никки, ну хоть глоточек… пожалуйста, ради меня…
Снова тишина. И вдруг – я едва не выронил кружку – Мэри громко, нервно выдохнула.
— о, Господи, Никки! Спасибо!
Значит, хоть что-то. Хоть глоток воды. Или чая. Хоть что-то. От этого мелкого, почти незаметного успеха, внутри меня разлилось крохотное тепло.
Я оставался на кухне, пытаясь дать им личное пространство. Это был их мир, их сестра, их боль. Я был здесь посторонним, хоть и самым близким сейчас. Но я чувствовал, как эта ситуация меняет меня. Ломает привычные барьеры, размывает границы. Я, Егор Кораблин, всегда державший дистанцию, всегда контролирующий свои эмоции, сейчас ощущал себя оголенным проводом. Каждое ее движение, каждый вздох, каждый беззвучный стон отзывался в моей груди. Я видел ее хрупкость, ее сломленность, и инстинкт защитника, которого я в себе никогда особо не замечал, проснулся во всей своей первобытной силе.
Что будет потом? Когда все закончится? Когда похороны пройдут, когда вся эта боль немного притупится? Куда она пойдет? Что будет с ней? С Мэри?
Я не знал. Но одно я знал точно: я не отпущу ее. Не сейчас. И, кажется, уже никогда. Независимо от того, что было раньше, независимо от того, что она думала обо мне. Сейчас было только это: она в беде, и я рядом. И так будет. Я буду ее опорой, ее стеной, ее убежищем. До тех пор, пока она не встанет на ноги. А потом… потом посмотрим. Холод. Пронзительный, глубокий холод, который проникал под кожу, несмотря на теплый костюм, под которым я ощущал себя закованным в латы. Холод погоды, холод земли, холод самой смерти. Похороны. Слова священника, запах ладана, звук опускающегося гроба. Все это было невыносимо, но я стоял, крепко держа Никки за руку, чувствуя, как она дрожит, несмотря на мое тепло. Ее лицо было бледным, как мрамор, глаза опухшие и красные, но слез уже не было. Просто пустота. Отчаяние.