10
— Сафоновы, — начал врач, его голос был сухим, равнодушным. Он говорил о фактах. О страшных фактах. — к сожалению, Александр Федорович Сафонов скончался на месте. От полученных травм. Мы сделали все, что могли…
Мой мир раскололся. На части, на осколки, на пыль. Папа. Его больше нет. Больше никогда.
Мне показалось, что я перестала дышать. Горло сдавило, легкие сжались. Я чувствовала, как Егор напрягся рядом со мной. Он крепче сжал мою руку.
— а Анна Евгеньевна? — Егор задал вопрос, который я не могла произнести.
— Анна Евгеньевна… ее состояние тяжелое. Сильнейший шок, и… у нее давно проблемы с сердцем. Стресс вызвал острый приступ. Мы стабилизировали ее, но… прогноз осторожный. Она в реанимации. Пока никого к ней не пускаем.
Я слышала слова. Но они не доходили до меня. Папа умер. Мама на грани. Все это… из-за меня?
Врач продолжил, видимо, отвечая на невысказанный вопрос Егора о причине аварии.
— насколько мы поняли, они очень спешили. Кажется, родственница… бабушка?… умерла, и они мчались к ней. Вот и не справились с управлением на повороте.
Бабушка? Моя бабушка? Моя любимая бабушка, мамина мама… Она умерла? И родители спешили из-за этого… И папа… Он умер из-за этого. Из-за этого безумного, торопливого движения. Все рушилось. Вся моя жизнь, все, что я знала.
Я чувствовала, как оседаю, но Егор не дал мне упасть. Его рука скользнула с моей ладони на талию, он притянул меня ближе, прижимая к себе. Я спрятала лицо в его груди, безмолвно, без единой слезы. Просто пустота.
Он продолжал говорить с врачом, его голос был глухим, но я чувствовала его вибрации через его тело. Спрашивал о состоянии мамы, о реанимации, о перспективах. Он взял на себя всю эту страшную ношу, а я была просто пустышкой, приклеенной к нему.
Спустя, как мне показалось, целую вечность, мы отошли от поста медсестры, где Егор продолжал отдавать какие-то распоряжения, звонил кому-то. Я стояла, прижавшись к стене, все еще чувствуя его руку на своей спине. Мои глаза были невидящими, скользили по стенам, по лицам людей.
И тут я увидела их. Родители Егора. Елена Сергеевна и Владимир Александрович. Они стояли неподалеку, высокие, элегантные, даже в этой больничной суматохе. На их лицах читалась… жалость? Сострадание? Или что-то другое? Я почувствовала их взгляды на себе. Они смотрели на меня, на мою распущенную прическу, на мятое пальто, на бледное лицо, на мои пустые глаза. Смотрели как на что-то беспомощное, жалкое, вышедшее из-под контроля. Возможно, им не нравилось, что их сын так близко стоит к какой-то девчонке, которая только что была причиной его ярости. Они наверняка не понимали, что я собой представляю в его жизни.
Я инстинктивно отстранилась от Егора, чувствуя себя еще более голой и уязвимой под их взглядами. Но он не отпустил меня. Напротив, его рука, которая до этого просто поддерживала меня, теперь крепче обхватила мою талию, прижимая к нему. Его взгляд, полный решимости, встретился со взглядом его матери. Он не отвернулся, не отпустил меня. Он просто продолжал стоять там, моим щитом, моей опорой.
— Никки, — его голос был мягким, но твердым. Он обратился ко мне, игнорируя своих родителей. — я сейчас поговорю с твоим адвокатом, чтобы он занялся всеми вопросами по… по папе. А затем мы можем пойти посидеть где-нибудь в тихом месте. Здесь тебе будет тяжело. Я никуда не уйду.
Он говорил со мной, а не с ними. Он не бросил меня под их осуждающими взглядами, не оттолкнул. Он выбрал меня. В этот момент, когда весь мой мир рухнул, когда я была лишь пустым, дрожащим сосудом, он был рядом. И я цеплялась за него, чувствуя его твердое, надежное тепло. Единственное тепло в этом холодном, разбитом мире.
Время потеряло всякий смысл. Часы текли, растворяясь в тягучей, липкой субстанции горя. Я стояла, прижавшись к Егору, словно к стене, чувствуя его тепло и твердость. Его родители стояли в отдалении, их голоса были приглушены. Меня не волновало, что они думали. Меня не волновало ничего. Только эта страшная, невыносимая пустота.
Вдруг я услышала знакомый голос, полный паники.
— Никки! Господи, Никки!
Это была Мэри. Моя старшая сестра. Она ворвалась в коридор, ее глаза были красными, волосы растрепаны. Она увидела меня, прижавшуюся к Егору, и ее взгляд на мгновение замедлился на нас, прежде чем она подбежала, обняла меня так крепко, что стало больно.
— что случилось, Никки? Что с мамой? С папой?! — ее голос дрожал. Она была на грани.
Я не могла говорить. Только отрицательно покачала головой, уткнувшись ей в плечо, и едва слышно всхлипнула.
Егор шагнул вперед, отстранив меня от Мэри, но при этом держа мою руку.
— Мэри, — его голос был низким и спокойным, но в нем чувствовалась стальная твердость. — Твой отец… Александр Федорович… он скончался на месте. Анна Евгеньевна сейчас в реанимации, ее состояние тяжелое.
Мэри отшатнулась, ее глаза распахнулись в ужасе. Из ее горла вырвался надрывный крик, похожий на мой собственный несколько минут назад. Она закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.
Егор отпустил мою руку и подошел к Мэри. Он положил обе руки ей на плечи, крепко сжал, потом притянул ее к себе, как до этого меня. Мэри сопротивлялась мгновение, а потом обмякла в его объятиях, ее слезы лились ручьем, моча его рубашку. Он погладил ее по волосам, что-то шептал ей на ухо, те же успокаивающие слова, что говорил мне. Я смотрела на него, на его спокойное, сосредоточенное лицо, и чувствовала странное облегчение. Он брал на себя все. Все эти страшные новости, все эти слезы, всю боль.
Мы стояли так, наверное, бесконечно долго. Я прислонилась к холодной стене, чувствуя, как силы покидают меня. Егор все еще держал Мэри, когда из кабинета реанимации снова вышел врач. Его лицо было еще более усталым, еще более мрачным. Мое сердце замерло.
— прошу прощения, — начал он, и в его голосе теперь не было равнодушия, лишь глубокая усталость. — Мы сделали все, что могли. Сердце Анны Евгеньевны не выдержало. Она… скончалась десять минут назад.
Мой мир, который только что раскололся, теперь взорвался на мельчайшие атомы. Мама. Тоже. Их обоих больше нет. Никого нет. Ни папы, ни мамы. Пустота внутри меня расширилась, поглощая все. Воздух исчез. Я больше не могла дышать.
Мэри, которая до этого тихо плакала в объятиях Егора, теперь закричала. Пронзительный, нечеловеческий крик боли и отчаяния. Она рухнула на пол, Егор едва успел ее подхватить. Он опустился на колени рядом с ней, пытаясь удержать ее, но она билась в истерике.
А я… я просто рухнула. Не на пол, а внутрь себя. Слезы хлынули из моих глаз, горячие, обжигающие, беззвучные. Я не плакала, я рыдала, мое тело сотрясалось от конвульсий. Мир вокруг меня стал размытым, нереальным. Я слышала только стук собственного сердца, а потом и его тоже перекрыл этот пронзительный вой. Мой вой. Из меня выходило все. Горе, страх, отчаяние, боль, которая разрывала меня на части.
Я почувствовала, как чьи-то руки обнимают меня. Мягкие, теплые. Это была Елена Сергеевна, мама Егора. Она притянула меня к себе, гладила по волосам, что-то шептала.
— моя хорошая… Моя бедная девочка… Держись, родная… — ее слова были полны искреннего сочувствия. Но я ничего не слышала. Я была глуха, слепа, нема. Я просто плакала. Плакала так, как никогда в жизни. Плакала, пока мои легкие не начали гореть, а горло не свело судорогой.
Егор поднял Мэри, прижал ее к стене, придерживая, пока она продолжала рыдать. Потом он подошел ко мне. Он отстранил свою мать мягким жестом. Я почувствовала, как его сильные руки обхватывают меня, притягивают к нему.