9
— Никки, — мой голос прозвучал жестче, чем я ожидал. Я подошел вплотную, не обращая внимания на парня, который, кажется, растерялся и попятился. Моя рука метнулась вперед, обхватывая ее запястье. Пальцы сжались, чувствуя хрупкие косточки под кожей. — Нам нужно поговорить.
Она вздрогнула, попыталась вырваться, но я не ослабил хватку.
— Егор! Ты что делаешь? Отпусти! — прошипела она, кидая на меня одновременно злой и испуганный взгляд.
— иди сюда, — я потянул ее за собой, игнорируя ее возмущение и ошарашенное лицо того парня, который, кажется, наконец понял, что пора делать ноги. Никки спотыкалась, но я упорно вел ее к своей машине.
— Владимир, домой, — бросил я водителю, открывая заднюю дверь и буквально заталкивая Никки внутрь. Сел рядом, не отпуская ее руки.
Всю дорогу до моей квартиры мы ехали в молчании, прерываемом лишь ее тяжелым дыханием. Я чувствовал, как от нее исходит волна ярости и непонимания, и это только усиливало мою собственную. Что я делал? Я сам не понимал. Но отпускать ее, позволять ей уйти с тем улыбчивым уродом, я не мог.
Как только дверь моей квартиры закрылась за нами, она тут же выдернула руку.
— ты совсем спятил, Кораблин?! Что это было?!
Я прошел на кухню, открыл бар. Достал бутылку виски, налил на два пальца в стакан. Мне нужно было что-то, что успокоит этот нарастающий хаос внутри.
— кто это был? — мой голос был низким и угрожающим. Я даже не повернулся к ней, стараясь выглядеть спокойным, хотя руки слегка дрожали.
— это тебя совершенно не касается! — крикнула она, явно закипая. — Ты кто мне такой, чтобы устраивать сцены ревности?! Мы не встречаемся! Мы даже не друзья!
Я резко обернулся, сделал глоток. Жгучая жидкость обожгла горло.
— а что было тогда, Никки? Что это было? Ты так легко об этом забыла?
Ее лицо покраснело.
— это была ошибка, Егор! Ошибка! По пьяни! Не больше! Ты же сам понимаешь!
Мое сердце сжалось. «Ошибка». Так легко. Она так легко могла это выбросить, а я…
— мне не кажется, что это была ошибка, — прорычал я, подходя к ней вплотную. Ее глаза, обычно такие дерзкие, наполнились смесью злости и какой-то странной беспомощности. — Ты была не против тогда.
— а ты был чертовски пьян, — ответила она, чуть отступая. — И сейчас, кажется, тоже. Тебе стоит полегчать.
Я сделал еще один глоток, опустошая стакан. Горячая волна разлилась по телу.
— мне стоит? Мне стоит, Никки? А что стоит тебе? Смеяться с другими? Ты что, думаешь, я не видел, как ты смотрела на него?
— да как ты смеешь?! — ее голос сорвался на крик. — Это моя жизнь! Мы с тобой просто… просто переспали один раз! И ты вдруг возомнил себя моим собственником?!
— а почему нет? — я сам не узнавал себя. Слова вылетали, как пули. — Может быть, ты мне небезразлична? Может быть, то, что было, значило для меня больше, чем для тебя, «ошибка»?
Она смотрела на меня, как на сумасшедшего, и в ее глазах читалась смесь отвращения и шока.
— ты… ты несешь чушь! Я ухожу! — она рванулась к двери.
Именно в этот момент ее телефон, лежавший на столе, жалобно завибрировал. Она остановилась, посмотрела на экран. Номер родителей. Улыбка на ее лице была вымученной.
— да, мам? — ее голос прозвучал неуверенно.
Я наблюдал. Секунда. Две. Три. Ее лицо стало белым как мел. Рука, державшая телефон, задрожала.
— что? Нет! Мама, что ты говоришь?! — ее голос сменился смутным шепотом, а затем пронзительным воплем. — Папа?! Авария?! Нет!
Телефон выпал из ее онемевшей руки, со стуком ударившись об паркет. Она закрыла лицо руками, и из ее груди вырвался страшный, надрывный, животный вой. Она начала оседать на пол, дрожа всем телом.
Вся злость, вся ревность, весь хаос, что бушевал во мне, исчез в одно мгновение, будто его никогда и не было. Остался только холодный ужас и инстинкт. Инстинкт защиты.
Я мгновенно оказался рядом. Присел, обхватил ее, притянул к себе. Она была легкой, хрупкой, дрожащей. Ее слезы обжигали мою рубашку. Она рыдала, не в силах вымолвить ни слова, только повторяла: «Нет… нет…»
— Никки, — я крепко прижал ее к себе, чувствуя, как она вся сотрясается. — Никки, что случилось? Успокойся, пожалуйста. Что с родителями?
Я поднял ее телефон, который продолжал светиться входящим звонком от ее матери.
— где они? В какой больнице?
Она подняла на меня затуманенные слезами глаза.
— авария… Они… Они в больнице… Я… Я ничего не поняла… — ее голос был прерывистым, полный боли.
Я тут же начал действовать.
— тихо, тихо, — я гладил ее по волосам, пытаясь успокоить. — Я сейчас все узнаю. Мы все выясним. Я рядом.
Моим первым звонком был Марку. Он всегда был моим надежным тылом.
— Марк, мне нужна вся информация по аварии на Пролетарской сегодня вечером. Имена: Сафонова Анна Евгеньевна, Сафонов Александр Федорович. Срочно. Узнай, в какой они больнице, кто главный врач, их состояние. Все, что сможешь. И чтобы туда были направлены лучшие специалисты, если их еще нет.
Я бросил взгляд на Никки. Она все еще рыдала, прижавшись ко мне, но хотя бы не так истерично.
Второй звонок – моему отцу, Владимиру Александровичу. Он знал, что делать. Его связи в медицинских и правоохранительных кругах были безграничны.
— пап, это я. Мне нужна твоя помощь. Очень нужна. Родители Никки попали в аварию… Да, я знаю. Мне нужны лучшие специалисты в этой больнице, и чтобы дело не замяли, а расследовали как следует.
Я чувствовал, как привычная стальная хватка возвращается ко мне. Это моя территория – решение проблем, влияние, действия. Я мог это сделать. Я должен был это сделать.
— Никки, — я снова обнял ее крепче. — Я уже звоню. Мои люди сейчас этим займутся. Мы узнаем все в ближайшие минуты. Я не оставлю тебя одну. Мы сейчас же поедем туда, как только я получу информацию.
Она подняла на меня глаза, полные слез, в которых, помимо боли, мелькнуло какое-то слабое, почти невидимое удивление. Или благодарность. Я не знал. Но мне было плевать. Сейчас было только одно: она была в беде, и я был единственным, кто мог что-то сделать.
Ее маленькая, мокрая рука неосознанно потянулась и сжала мою рубашку на груди. Я держал ее крепко, чувствуя ее дрожь, и понимал: сейчас все наши глупые ссоры, вся эта ревность – это ничто. Главное – быть рядом. И я буду.
*(Николь)
Мир сузился до одной точки – до его руки, крепко сжимающей мою. Все, что было до этого – наша ссора, его дикая ревность, мои крики – исчезло, растворилось в ужасе, который накрыл меня с головой, когда я услышала голос мамы. Авария. Папа.
Я не помнила, как он поднял меня с пола, как надел на меня пальто. Все было как в тумане. Я только чувствовала его теплое тело рядом, его руку на моей спине, его сильный голос, отдающий кому-то четкие, быстрые команды по телефону. Слова про «лучших специалистов» и «связи» проносились мимо, не доходя до сознания. Я просто цеплялась за него, как за спасательный круг в бурном море.
В машине я сидела, прижавшись к нему, словно ребенок. Мои рыдания постепенно стихли, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием. Я не могла думать, не могла чувствовать ничего, кроме этой удушающей, ледяной пустоты внутри. Только Егор. Только его присутствие было реальным. Он держал мою руку, гладил по волосам, что-то шептал, но я не разбирала слов. Его присутствие – вот что имело значение.
Больница… Запах дезинфекции ударил в нос, холодный воздух пробрал до костей. Света было слишком много, голосов слишком много. Все сливалось в какофонию, от которой кружилась голова. Меня вели. Я шла, не видя дороги, не ощущая ног, просто следуя за ним, его рука была моим единственным проводником. Он говорил с регистратором, с медсестрами, с каким-то врачом. Его голос был твердым, уверенным, требовательным. Он был моим голосом, моим мозгом.
Мы остановились. Он продолжал держать мою руку, не отпуская ни на секунду. Из кабинета вышел высокий, уставший врач. Егор тут же шагнул вперед, задавая вопросы. Я стояла рядом, прижавшись к его боку, как будто он мог защитить меня от слов, которые сейчас прозвучат.