3
К трапу гондолы летучего улья Люку пришлось тащить Юрко на себе, хотя после любовного марафона он и сам едва переставлял ноги. Ему было глубоко плевать, что там бурчит себе остронюхий возница, хотелось поскорее добраться до кровати, дивана, гамака или что там в улье приспособлено для отдыха и забыться сном хоть на пару часов.
— Ч-что с-с ним? — обеспокоился посланник кириарха.
— Течка, — Люк невесело усмехнулся. — Это наилучшее состояние для предстоящей ему работы.
На самом деле Люк так не считал, но отговаривать Юрко надо было сразу, теперь уже поздно. Посланник кириарха потёр усики в одобрительном жесте — он оказался осведомлён о том, что такое "течка" у куздралюдов, — и подхватил брошенный возницей в снег багаж. Остальные добровольцы прибыли чуть раньше и ждали уже внутри.
Раньше Люк не интересовался подробностями образа жизни разумных инсектоидов. Ему за глаза хватило общих сведений и пары не слишком приятных картинок в учебнике, чтобы раз и навсегда решить с ними не связываться. Теперь он об этом жалел: всё-таки стоило хотя бы Ната порасспрашивать.
В гондоле было душно, как в парилке: представления о комфортных температуре и влажности у пчеловоинов и куздралюдов различались. Люк ожидал увидеть повсюду жёлто-оранжевые соты и очень удивился спартанской суровости хромированных панелей и ничем не задрапированных кабелей и труб. Пчёлы из касты строителей прилежно воспроизвели инженерную начинку кораблей эпохи Служения, кое-что даже работало. А вот об удобстве современников не позаботились: вместо нормальных кают или хотя бы переборок, что разделили бы пространство на отдельные зоны, они обошлись расставленными тут и там бумажными ширмами. Не удосужились соорудить даже примитивные нары для боевого отряда, так что десятки полусонных тел были сложены рядами прямо на полу.
Солдаты из касты полуразумных — как их называли в учебниках — оказались значительно крупнее шедшего за Люком посланца. Тот, скорее всего, был из разведчиков: умных, способных к языкам, не теряющихся в длительных одиночных вылазках и не впадающих в зимнюю спячку.
Люк завороженно рассматривал легендарное воинство инсектоидов. Если бы не редкие подрагивания крыльев, шевеление усиков да пощёлкивание нарощенных жвал, он решил бы, что это трупы, вынесенные с поля боя, а не отряд, в бой выступающий. Он представил, как мелкие рабочие выковыривали этих солдат из их капсул и по цепочке передавали в гондолу, как мешки с крупой. И как будут разгружать её по возвращении, вынося вперемешку спящих и покойников: одних обратно в капсулы, других — на кухню. Большинство разумных видов инсектоидов практиковали похоронный каннибализм.
Появление кириарха Люк пропустил. Заметил его за раздвинутыми ширмами, лишь когда посланец перевёл обращённое к гостям приветствие. Те, подавленные обстановкой, прижали уши и опустили хвосты. Одному только течному Юрко море было по колено: он смело шагнул вперёд, чуть не наступив на лапку солдата, и заверил кириарха в своей добровольной готовности исполнить свою часть контракта прямо здесь и сейчас, как только ему укажут, где можно кинуть вещи и одежду. А то запарился он, не пора ли переходить к делу? Непосредственность кота разрядила обстановку. Посланец подхватил Юрко под локоть и повёл за ширму.
Кириарх был ещё молод: какой-нибудь младший принц, возжелавший полководческой славы, пока ещё оплодотворённое брюхо позволяло передвигаться. Оно покоилось на тележке с колёсиками, но кириарху пока хватало сил таскаться с ним без посторонней помощи. Люк старался не пялиться слишком уж открыто на раздувшийся, полупрозрачный мешок плоти, полный маленьких личинок, так похожих на обычные яйца куздралюдов. Но как тут было не пялиться, не думать о том, где эти почти-яйца с почти-детёнышами скоро окажутся!
Люк сосредоточился на дыхательных упражнениях.
Это не настоящие дети. Это не его потомство. Ему лишь дадут некоторое время поносить это в себе, согревая. Он не принимал участие в их зачатии, он лишь живой и тёплый инкубатор. Не более чем пещерка, ячейка, где они полежат недельку-другую и покинут его тело, ничем больше с ним не связанные.
Это просто сделка. Зимний договор двух разумных видов, представители одного из которых способны выносить потомство другого без ущерба для себя. Симбиоз на взаимовыгодных условиях. Надо думать о деньгах, о свободе, которую они когда-нибудь принесут.
Только вот воображение Люка очень плохо справлялось с представлением о том, как эта свобода будет выглядеть, и слишком хорошо — с образом, как в его животе опять поселится чужая жизнь.
Неспешный вдох. Выдох в два раза медленнее. Повторить.
Ещё раз: это не дети, он не станет родителем. Они не будут пахнуть, как родные, он и вылупление-то не увидит — личинок изымут, как только закончится поход, и сдадут в детские камеры основного Улья. Пчелята сформируются только к весне. Ему не будет никакого дела, в какие касты их определят, позволят ли обрести полноценный разум или отправят на очередную бойню. И уж точно им не грозит ни социальная стигма, ни судьба мясной дырки в Храме, как было бы с его родными детьми. Пчеловоины вообще храмов не строят, они же богоборцы.
Малыши никогда не узнают, что в их жизни поучаствовал какой-то Лукас Харкер. Им не расскажут о том, как он носил их в себе, чтобы их старшие родственники чуяли запах личинок и, повинуясь заложенным инстинктам, пробудились не в сезон.
Этой зимой Люк не породит новую жизнь. Он поможет растормошить и бросить в мясорубку жизни состоявшиеся.
Он не помнил точной статистики, хотя Нат её называл, но знал: большая часть лапок, что за время похода будет его ласкать, в итоге или останется в снегу, или отправится на стол сородичам. Поэтому лучше бы ему не привязываться ни к кому, а думать только о гонораре.
Неспешный вдох. Выдох в два раза медленнее. Повторить.