2
Обоз пчеловоинства ждал добровольцев у Багряного перевала — ближе к городу боевому отряду инсектоидов приближаться нельзя. Как назло, ночью северные ветра пригнали метель, что и не думала стихать к часу, когда Люк уже ждал нанятый заранее крытый фиакр. Он боялся, что возница вовсе откажется от поездки, но тот лишь хмуро стребовал дополнительную плату и не стал крепить багаж к крыше:
— Вы вещи лучше в салон заберите, так надёжнее. Я видел, как прохожего за две улицы отсюда снесло и протащило шагов пять, а в чистой степи ветер ещё сильнее будет.
— Думаете, крепёж сорвёт? — удивился Люк. — А мы не перевернёмся?
Псомордый возница хмыкнул:
— Ты, безрогий, в школе только задницей крутить учился? Чем центр тяжести ниже, тем мы устойчивее. Ставь свои баулы на пол, под сиденье, авось нормально проедем.
Люк на хамство рогатого пса-альфы не среагировал, даже не изменился в лице. В глазах возницы он был лишь храмовым проститутом, безотказным омегой, низшим по социальному статусу. Ответная колкость слишком образованному — явно колледж окончил, не три класса для бедных, — но не слишком преуспевающему — раз согласился возить в непогоду обозных давалок, — так и осталась невысказанной. Позже Люк запишет её в дневник, выплеснет раздражение на бумагу; а сейчас он молча сделал, что было велено, и уселся ждать Юрко.
По-хорошему, им бы стоило ехать вместе со всеми шестиместным почтовым дилижансом — и дешевле бы обошлось, и теплее. Но Юрко уговорил Люка взять отдельный транспорт на двоих.
Ждать приятеля пришлось минут двадцать, и при других обстоятельствах Люк бы пожурил его за непунктуальность. Но пусть сам Люк сидел в промёрзлом салоне, закутавшись в воротник шубы по кончик носа — зато возница торчал при этом снаружи. Капля злорадства над грубияном приподняла Люку настроение. Но вот наконец-то дверца щёлкнула — и её тут же настежь распахнул порыв ветра, швырнул в салон пригоршнями колючий снег, и только затем на пол плюхнулись два саквояжа. Люк тут же подхватил их и задвинул дальше, чтоб Юрко мог влезть поскорее.
— Закрывай, пока нас не засыпало!
— Ну и денёк будет! — улыбнулся Юрко, завозившись на сиденье: в трёх слоях зимней одежды даже гибкий котоух двигался несколько неуклюже. — Как думаешь, к обеду доберёмся?
— Лишь бы не к ужину, — Люк скептически поглядел в окно, но почти ничего не разглядел за сплошной стеной белых хлопьев.
Фиакр тронулся, а Юрко всё ёрзал и копошился. Люк обернулся к нему чтобы узнать причину беспокойства — неужели Юрко опять что-то запрещённое под одеждой протащил? В нос ударил знакомый запах.
— Юрко, у тебя течка начинается?! — сдавленно прошипел Люк и оглянулся на переднее окошко для общения с возницей, к счастью, закрытое. — Предупреждали же тебя, что от стимуляторов период может нерегулярным стать! Мы ещё можем вернуться...
— Не можем, — мурлыкнул Юрко, раздеваясь. — Лучше согрей меня, пока я ещё могу тебя от пчелопапки отличить.
— Ты с ума сошёл?!
Люк спешно занавесил окно со своей стороны, защёлкнул окошко возницы, чтоб тот не мог заглянуть к ним в самый неподходящий момент и, не церемонясь, перегнулся через Юрко, чтобы лично убедиться, что и с его бока никто их не увидит. Разумеется, чемодан с тайным кармашком с презервативами и надёжным противозачаточным оказался задвинут в самый дальний угол, пришлось лезть за ним под сиденье. Спрашивать у Юрко, принял ли он лекарства, было бесполезно: в состоянии перед течкой и здравомыслящие безрогие теряли бдительность.
— Люк, ты мне сейчас очень нужен, — хвост с короткой зелёной шёрсткой ласково ткнулся Люку в щёку. Люк нервно дёрнул ухом в ответ, пытаясь нащупать заветный кармашек. — Мы едем прочь от цивилизации на охоту диких пчёл, а ты беспокоишься о приличиях?
— И о них тоже, — буркнул Люк. — Ты же не уймёшься! И нас выдашь.
— Ой, как будто это новость! Да все про тебя знают, что ты!
— Я не хочу снова в карцер, знаешь ли.
Один раз Люк уже отсидел там две недели, и накрепко выучил урок: никогда больше не попадаться. Но последней крысе в Храме было очевидно, что если уж Лукас Харкер сохранил тягу к активной роли, запретную для омег, то молитвами и аскезой это не вылечишь. Таких, как он, потерявших рога, но не смирившихся с ролью исключительно нижнего, оставалось только ломать. Поэтому за ним приглядывали. Святые братья-кастраты ждали, когда он оступится — чтобы наказать снова, строже, чем в прошлый раз. И они же то и дело отзывали его в сторонку и шёпотом предлагали подработку особого рода. Ведь иногда обеспеченные альфы искали для своего развлечения красивых омег, способных трахать других красивых омег — а то и кого повыше в иерархии. Это строго запрещалось всеми церковными законами, подрывало устои общества — и неизменно пользовалось спросом. Так что одни святые братья при случае сводничали за долю от гонорара, другие делали вид, что сводничают, и затем под угрозой карцера требовали денег с тех, кто повёлся, а третьи, действуя так же, как первые и вторые, попросту провоцировали на нарушение, чтобы поймать на горячем и сдать. На всякий случай Люк избегал их всех.
Он брался за такие заказы, только если получал их из надёжного источника — и об этом наверняка ходили слухи. Он, молодой, привлекательный олень без внешних изъянов и с ярким окрасом, упускал множество прекрасных возможностей дополнительного заработка. Но перспектива оказаться запертым в каменном мешке на пару месяцев гасила всякое искушение в зародыше.
Юрко был одним из тех редких храмовых приятелей, от кого Люк не скрывался. Бедовый бело-зелёный котоух сам постоянно ходил по грани, но пока ещё ни разу не предал оказанного доверия. Их свела вместе необходимость хранить секреты друг друга — и нужда потакать своим слабостям, хотя бы для того, чтобы не сойти с ума от такой жизни.
— А я, знаешь ли, хочу сам решать, на чей хер я сегодня сяду, — объяснял он своё желание почаще оставаться с Люком наедине.
Как будто храмовому проституту, за одно ночное бдение пропускавшему через себя до десятка одиноких альф в гоне, могло не хватать хера в заднице — но в случае с Юрко это действительно было так. Святые братья сочли его недостаточно выносливым для служения в полную силу, но вместо того, чтобы перевести на щадящий график без всенощных, решили увеличить ему дозы афродизиака и добавили стимуляторы. Спустя два года Юрко уже жить не мог без этой смеси, а когда не получал её, баловался всякими непонятно как и у кого добытыми "бальзамами" и "снадобьями", спуская на них все накопления. Неудивительно, что теперь он легко возбуждался даже не будучи в течке. А уж в течке...
Люк наконец-то нашёл, что искал, и быстро проглотил пару желтоватых пилюль, а затем выудил из бумажного конвертика свежий кондом из шёлка, пропитанного укрепляющим раствором и лавандовой отдушкой. Достать такие, изготовленные специально под лишившийся узла член омеги, было той ещё задачкой. Но физиологически любой куздралюд, что рогатый, что безрогий, мог и забеременеть сам, и оплодотворить другого, так что Люк на защите не экономил.
— Я, между прочим, мёрзну, — капризно мяукнул Юрко.
— Иди сюда.
Люк расстегнул шубу, пиджак и ширинку, дальше раздеваться не стал. Юрко тут же выскользнул из вороха своей одежды, забрался к нему на колени, прихватив свою шубу сверху, и ткнулся влажным кончиком носа в шею Люка. Пару минут они просто обнимались, согреваясь в тёплом коконе. Затем требовательные руки Юрко вытянули низ сорочки Люка из его штанов, чтобы добраться до его голого живота — и пощекотать. Люк фыркнул, едва сдерживая смех, и легонько прикусил зелёное ухо в отместку.
Они делали это нежно. Юрко не хватало именно этого: ласковых рук на теле, понимающего взгляда без священной похоти гона, интимного шёпота и его, Юрко, имени на губах любовника. Он ещё не до конца потерял над собой контроль, и жался к Люку, лизал короткими движениями кончика языка его шёрстку и ждал, что его вылижут в ответ, подставлялся, чтоб его просто погладили, почесали за ушами, обняли — и погладили снова. Совсем ручной, доверчивый, он жмурился от каждого касания и тихо мурчал, и то и дело заглядывал Люку в глаза, безмолвно умоляя продолжать.
Шубы всё норовили сползти и раскрыться, напустить в их маленький уютный мирок злого зимнего холода, и Люку приходилось придерживать их края.Он упёрся копытцами в противоположное сиденье, чтобы занять позицию поудобнее. Юрко хотел было помочь ему натянуть кондом, но уже взмок и дрожал от предвкушения, непроизвольно выпустив коготки, так что Люк, чтоб не беспокоиться потом о целости защиты, сделал всё сам.
— Эта штука тебе не мешает?
— Я и сквозь неё тебя прекрасно чувствую, — выдохнул Люк, когда Юрко начал неспешно насаживаться на него. — Ты такой горячий!
Их язык любви был беден и полон грубых пошлостей — они повторяли друг другу то, чего понабрались у клиентов на подработках, в основном одиноких бет и работяг-гамм. Альфы, которых запускали к ним во время бдений, связной речью пользовались редко. А литературные красивости из книг казались странными, оторванными от реальной жизни.
Крепко сплетаясь телами и хвостами, они подстраивались под такт движения фиакра и сдерживали стоны, опасаясь возницы за тонкой стенкой. Юрко растягивал процесс, сколько мог, но это не могло длиться вечно: он сорвался, ускорил работу бёдрами, а затем резко выгнулся — верхняя шуба слетела прочь, и на лицо Люка, на растрепавшиеся розовые волосы брызнули горячие капли.
Первые за это утро.