Любимый муж

— Зачем? — спрашивает сухо.

— Я не хочу сидеть у тебя на шее. Это неправильно. Я с восемнадцати лет работаю.

— И что, ты была сильно счастлива, ублажая дегенератов в захудалом ресторане с отвратительной едой? Тебе доставляло удовольствие назойливое внимание клиентов? Ты радовалась, получая скудные чаевые?

— Н-нет.

— У тебя оставалось время на себя? На изучение чего-то нового? Ты успевала нормально готовиться к зачётам и экзаменам?

— Нет.

— Но ты ведь любишь учиться?

— Уже да. Я даже тему будущего диплома обдумываю, хочу, чтобы мне было интересно его писать, — бормочу дрожащим голосом.

Джин отдаляется от меня. Упирается локтями в стол, щурит глаза, когда сканирует меня пытливым взглядом. Его слова наполнены сарказмом, красивые губы ухмыляются. Он совсем меня не понимает.

— И кем ты хочешь работать? — насмешливо спрашивает он.

— Сначала я думала устроиться администратором в ресторан или бариста в кофейню, но потом поняла, что это не совсем подходит для жены крутого бизнесмена. Нужно же как-то соответствовать своему титулу, — я нервно хмыкаю. — Поэтому рассматривала вакансии лаборанта на кафедре или ассистента менеджера. Можно на дому работать, это тоже неплохой вариант. Или в банке, оператором call-центра.

Чем дольше я говорю, тем неувереннее звучит мой голос. И всё из-за скептического выражения на лице Сокджина. Понимаю, что озвученные варианты явно не тянут на работу мечты, но кем ещё можно устроиться студентке в двадцать лет? Я и так несколько дней потратила на поиски нормальных вакансий.

— Ты же понимаешь, что работа будет мешать твоему образованию? — Джин неодобрительно качает головой.

— Да. Но раньше же я как-то совмещала...

— Т/и, тебе не нужно работать. Для начала окончи университет, а потом ищи должность по специальности. Если же не хочешь — у тебя есть два года, чтобы найти занятие по душе. Любая девушка мечтала бы оказаться на твоём месте: полная свобода, отсутствие домашних обязанностей и финансовых проблем, время на поиски дела своей жизни. А ты о бесполезной работе заговорила.

— Я — не любая девушка! — со звоном опускаю вилку на тарелку, резко подскакиваю, задетая его бездушными словами. — И я не привыкла висеть у мужика на шее! Я хочу, чтобы у меня были свои деньги, полученные собственным трудом. Я так привыкла, Джин!

— Ты больше не брошенная матерью девчонка, которая вынуждена зарабатывать копейки на пропитание. Ты — моя жена, Т/и. Тебе не нужно бросаться из крайности в крайность, не нужно растрачивать время на скучную нелюбимую работу, когда у тебя есть возможность этого не делать! Перед тобой открыт весь мир, а ты хочешь быть на побегушках у посредственного менеджера или общаться с заёбанными жизнью, неадекватными клиентами банка.

— Зато тогда я буду чувствовать свою значимость! — вскрикиваю, совершенно не желая прислушиваться к его словам. Он ведь зарабатывает деньги, ему хорошо, он не находится в слабой позиции. А я не привыкла быть зависимой. Ни духовно, ни материально.

— Что ещё за бред? — устало вздыхает Джин. — Твоя значимость не определяется деньгами, которые ты зарабатываешь. Она определяется твоими стремлениями и желаниями, твоим упорством и талантом, которые со временем дадут свои плоды. А если ты потеряешь себя на убогой работе, в которой нет намёка на саморазвитие и карьерный рост, разве это докажет твою значимость?

— На данном этапе — да! — голос срывается, меня трясет, а в голове роятся сотни бессвязных мыслей. Он не прав, он не понимает, он мыслит обо всём со своей колокольни. — Мне нужна работа, чтобы не быть зависимой.

— От меня? — он грустно улыбается.

— Да.

Лицо Джина искажается едкой ухмылкой. Он качает головой, словно не может поверить моим словам, встаёт из-за стола и подзывает к себе Джанго и Вичера. Ищет успокоение в любимых собаках.

— Если хочешь чувствовать себя значимой и независимой, то пожалуйста — устраивайся на хреновую работу. Прислуживай другим, получая гроши, забивай на высшее образование, на курсы вождения, на саморазвитие. Но всё это не поможет тебе избавиться от страха, Т/и.

— Какого? — шепчу обескровленными губами.

— А ты сама как думаешь? — он смотрит на меня с каким-то болезненным отчаянием. — Ты не доверяешь мне. Боишься, что я брошу тебя, как это сделали твоя мама, твой бывший парень и твоя единственная подруга. Все эти слова про значимость и важность, про независимость — они лишь отражение твоих страхов. Тебе кажется, что только работой и упорством ты сможешь добиться моего расположения. Но, Т/и, твоя самоотверженность не помогла удержать маму, Егора и Марину. Может, дело всё же не в тебе, а в других людях? Подумай об этом.

И, не дождавшись моего ответа, он уходит выгуливать собак.

Меня захлёстывает обидой и неприятием. Безжалостные слова Сокджина, как заезженная пластинка, звучат в голове. Зачем он вспомнил о маме, о бывшей подруге? Это удар ниже пояса, нельзя так делать! Он всё перекрутил, переиначил, моя самоотверженность и желание удержать любимых людей никак не связаны с поиском работы! Я хочу стать независимой, что в этом плохого? Почему Джин не верит, что у меня получится совмещать работу, курсы вождения и учёбу в университете? Да, я понимаю, что это сложно, что свободного времени у меня почти не останется, но зато я перестану чувствовать себя приживалкой.

Я поднимаюсь на второй этаж. Нервно хожу по коридору, сжимаю руки в кулаки, испытывая огромное желание психануть и отмутузить боксёрскую грушу. Стоп, внизу же есть тренажёрный зал. Я была там пару раз, любовалась Джином, когда он занимался спортом, и по его сильному мускулистому телу ползли капельки пота, а волосы становились влажными, взъерошенными. В такие моменты он напоминал мне дикого зверя, которого хочется приручить.

Раздражённо встряхиваю головой. Нашла, о чём вспоминать. Мой супруг — узколобый бессердечный мужлан. Наговорил ерунды всякой и ушёл выгуливать собак, оставив меня в полном смятении. Отлично, Джин, ты просто космос!

На цокольном этаже прохладно, я обнимаю себя руками и захожу в тренажёрный зал. Вот она, боксёрская груша — висит себе спокойненько, ждёт, когда я начну её избивать. Неуверенно бью по ней кулаком. Потом ещё раз. И ещё. В венах закипает кровь, злость управляет моим телом. Рукам больно с непривычки, я совсем не знаю, как правильно мутузить боксёрскую грушу, но о последствиях думать не хочу. Колошмачу упругий чёрный мешок, вскрикиваю всё громче и громче, входя во вкус, чувствуя, как обида, ярость, разочарование словно мельчают с каждым ударом, становятся тише, терпимее.

Теперь я знаю, почему люди занимаются таким видом спорта. Он помогает избавиться от негативных эмоций. Вместо того, чтобы закатывать ссору, кричать и истерить, я выплеснула боль на безразличную боксёрскую грушу. Это ли не выход из сложившейся ситуации?

Я бью дальше, не замечая, как по щекам катятся слёзы.

В чём-то Джин прав. Я люблю маму, несмотря на её наплевательское ко мне отношение, несмотря на то, что она зациклена на Витюше и всегда будет выбирать его, а не родную дочь. Даже квартиру я предложила переоформить только ради того, чтобы мама опомнилась, заметила меня, признала свои ошибки. Верила, что она осознает всю абсурдность ситуации и никогда не заберёт моё жильё. План с треском провалился. В плохо вентилируемом кабинете нотариуса, сидя на кожаном кресле, я поняла, что взаимности от мамы ждать не стоит. Всё бесполезно. Мне лишь остаётся принять её такой, какая она есть.

То же самое происходило с Маринкой. Зачем я покупала ей дорогие подарки? Хотела завоевать её расположение? А что, нормальная темка: маме — квартиру, подруге — крутую технику.

В Егоре я принимала все недостатки, соглашалась на секс, когда не особо этого хотела, терпела дурацкие обвинения во фригидности. И пахала на работе, как проклятая. Егор — мажор, богатенький Буратино, но он никогда не помогал мне финансово. Я сразу сказала, что всего достигну сама, и даже гордилась тем, что я такая вся независимая и самостоятельная. Егор этого не оценил.

Смахиваю пот со лба, чувствую, как горят костяшки. Они покраснели от беспорядочных ударов. Но я не собираюсь останавливаться. Не хочу верить Сокджину. Он же не психолог, он ошибается! Моё желание найти работу никак не связано с моим прошлым.

Я всхлипываю, вновь заношу кулак, чтобы ударить по чёрному мешку, но меня останавливают. Перехватывают руку, разворачивают к себе.

Джин взволнован. В его глазах плещется непонимание, тревога и сожаление. Губы больше не ухмыляются с издёвкой, во взгляде нет насмешки. Мне безумно жарко, голова кружится, дыхание сбитое и тяжёлое. Не могу прийти в себя после выплеска эмоций, тупо пялюсь на Джина, не знаю, что сказать.

— Зачем ты без подготовки? Глупышка, — в его голосе столько нежности и заботы, что у меня пропадает желание обвинить его в бессердечности.

— Ничего страшного. Зато я выплеснула злость, — произношу тихо, отрывисто. Смотрю на то, как быстро опускается и поднимается его грудь под тонкой тканью синей футболки.

Сокджин накрывает ладонями моё лицо и большими пальцами вытирает слёзы. Надо же, я совсем их не заметила. Шмыгаю носом, пытаюсь восстановить дыхание. Накрываю руки Джина своими, хочу их отодвинуть, убрать. Но он не позволяет. Гладит мои щёки, дотрагивается подушечками до упрямо сжатых губ. Я часто-часто моргаю, сдерживая новый поток слёз.

Дурацкая боксёрская груша! Почему она не впитала все негативные эмоции?

— Зачем ты пришёл? — недовольно дёргаю головой, когда понимаю, что он не отступит, не прекратит меня касаться.

— Я был излишне груб с тобой.

— Да. И насмехался над моими желаниями. Зачем? Неужели нельзя было обойтись без издёвок и сарказма?

— Можно было. Но такой тон эффективнее действует на собеседника, заставляет того отстаивать свою точку зрения либо же, наоборот, отказаться от неё. Я привык быть прямолинейным и жёстким, когда вижу, что человек совершает ошибку.

— Поиски работы — это не ошибка.

Вскидываю голову и смотрю на Джина, надеясь увидеть в его глазах понимание. Бесполезно. Мы будто разговариваем на разных языках.

— Т/и, я тебя не брошу. И никогда не упрекну в том, что ты тратишь мои деньги. Тем более они больше не мои, а наши. Ты разве забыла, что мы решили стать настоящей семьёй?

— Я всё помню...

— Ты ведь даже не знаешь, кем хочешь работать: ассистентом, лаборантом, оператором call-центра или бариста. В двадцать лет совершенно нормально не понимать, чего хочешь от жизни. Я знаю, что ты способна на большее, чем просто быть у кого-то на побегушках. Работа от тебя никуда не денется. Учись, записывайся на курсы, путешествуй, заводи новые знакомства, развлекайся в конце концов — всё это куда полезнее, чем торчать в скучном офисе ради жалких грошей. Тем более ты хорошо учишься, можешь выйти на повышенную стипендию — и у тебя появятся собственные деньги. Ты же этого хочешь?

— Да. Но там сущие копейки дают, — делаю несколько шагов назад, освобождаясь от мягких прикосновений Джина.

Он печально улыбается. Бросает взгляд на боксёрскую грушу, потом на мои покрасневшие костяшки. Его скулы напрягаются, становятся острыми, и я вдруг испытываю невыносимое желание дотронуться до него, погладить упрямый подбородок, очертить линию губ, провести пальцами по морщинке между бровями. Уничтожить тоску, мерцающую в тёмно-зелёных глазах.

Моё упрямство причиняет ему боль.

А его упрямство причиняет боль мне.