Небо цвета ее глаз

«Если б знали мы, что за люди нас окружают! Их корыстные цели, их ненависть к ближнему, зависть, презрение и лицемерную их оболочку, что так сладко нам льстит день из-за дня.

Если б знали мы, что за зверство может таиться в самом прилежном человеке. В самой нравственной, и, при первом взгляде, благодатной личности.

Сколько аморального может скрываться за видимой моральностью? И сколько злости может выдержать человеческое сердце, прежде чем отравить разум и покинутую Богом душу?»

– Пошли уж третьи сутки, что же ты так спокоен за эту потаскуху? – руки мои были до боли крепко связаны, а сил заговорить, почти не оставалось. – Наверняка, мои люди уже выбили из нее всю дурь, что ты внес в нее за последние месяцы, – продолжал говорить он с явным удовольствием.

Я поднял голову через силу... рассудок был помутнен, глаза замылены, каждый участок лица ныл, тем самым, не давая забывать, что я все еще жив.

– Ну и ребенка заодно, – нечеловечно улыбаясь, добавил Альберт. – Неужто ты думал, что я оставлю это так? – спокойно рассуждал он, сидя напротив меня. – Неужто ты думал, что я позволю тебе уйти, за ручку, от меня с моей женой и жить спокойно?! – он глупо потер подбородок.

– Вы не тронете ее... – промямлил я, как только мог себе позволить.

– Заговорил? Я уж думал мы так и не побеседуем больше, однако, ты меня порадовал. За пару дней я уладил все дела, теперь мы все решим... к сожалению, без гуляний, – задумался он. – Всего пять лет назад, где-то в конце мая, я побывал на последней законной публичной казни в Англии. Можешь себе представить? Майкл Барретт... – процедил он медленно, показывая свое отвращение. – Отныне палачи могут вершить судьбы преступников, только в тюремных застенках. Услышанное, меня огорчило в свое время, но я подумал, что печалиться нет смысла, ведь для тебя, друг мой, я организовал свой «Gallows day», – улыбнулся он уголком рта.

Мое сердце замерло. И тут не стоит лгать, что не от страха... Альберт собирается повесить меня как преступника. Неужто за измену? А может он в курсе, что я являюсь вором, что обворовал, почти ворованное? Поселило это злато лишь раздор между двумя любящими, и видимо принесет мне смертный приговор.

– Ты заслужил, надеюсь ты знаешь это, – покачал он головой. – Душка Оливия все плакала, плакала, совсем уж выбилась из сил. Но я ей сказал, что месть согреет нам душу, а она опять зарыдала. Говорит, что не хочет мести никакой, только бы Джеймс был цел. Но этого я ей не обещал, не хотел обманывать даму... – еле сдерживал я слезы, опустив голову, почти до колен.

– Ну что за вздор? О, как я разочарован! Джеймс Уоллер, я думал, со временем смогу посвятить тебя в свои дела, в свой бизнес, но ты предпочел какую-то женщину! – взбесился Альберт размахивая руками так, что ожидал я нового удара по лицу.

– Вы ведь знали, кто я. К чему вы сейчас разводите весь этот цирк? Вы подставили бы меня по окончанию застройки, я не так глуп.

– Ты? Ты еще глупее, чем кажешься! Если бы не Вуд, я бы устранил тебя годами раньше. Помимо Александра, той ночью было достаточно людей, чтобы опознать вас с дружком. Он-то оказался гораздо разумнее. Держится в тени так, что уследить за ним практически невозможно, но, а ты... одно слабое звено, ни хитрости, ни предусмотрительности! Вышел в свет, непонятно откуда, придумал сказку о том, что выигранная лотерея оплатила тебе обучение и переезд. До чего же смешно!

– Совместная работа была вам выгодна для того, чтобы засадить меня? – прошептал я.

– О, Джеймс, я заплатил такие большие деньги главному комиссару, не за то, чтобы тебя сажали за какую-то кражу. А что до Грейс... такая же больная на голову, как и ее папаша!

– Я люблю ее, – промолвил я. – Я люблю Грейс Моррис, и прекрасней ее я не видел за свою жизнь, уж поверьте. Она не больна. – мужчина застыл, явно неготовый услышать этих смелых слов.

– Ты молод. Ты напоминаешь мне, ту часть меня, что была влюблена в невероятную женщину. Она была грациозна, она была жестока словом, но она любила меня... – впервые на моих глазах я увидел, как мужчина тает на глазах. – Но выбрала она не меня, – глаза его начали сверкать от выступивших слез... пожилой мужчина, гроза средь мирных жителей, плачет по женщине. – Она выбрала безвольного отца, малышки Грейс. И даже после чертовой его смерти, она выбрала выдать за меня его девчонку, нежели стать моей...

«Вот она причина ненависти».

– ...и даже ее дочь выбрала не меня, – сейчас сошел бы он за душевно больного, плача надо мной, и обвиняя всех вокруг.

– Вы издевались над ней, – выдавил я из себя.

– Я воспитывал, ну а как иначе? – с не понимаем спросил он.

– Поэтому вы и одиноки! – возразил я, и окунулся вновь в мрак, после сильнейшего замаха, который повалил меня, вместе со стулом, на камерный сырой пол.

Тогда я наконец, вспомнил, что домом, эти дни, мне была пустая комната за крепкой, металлической решеткой.

***

Никогда так не думаешь о смерти, как, когда ты совсем к ней близок. Холодная закрытая повозка для осужденных, белый снег, что виднелся через железные решетки, ворота стража... одиноко и почти безлюдно.

Меня ждет виселица, а за ней вечность в терзаниях и муках... или же вовсе ждет пустота? Или возможно ждет всех нас такой же холод, что чувствую я, выходя из перевозки для заключенных, что растянула момент моих предсмертных раздумий?

Находясь в одной из библиотек Германии, я листал неизвестную мне хронику, что оставил на столе недавно ушедший человек. Сейчас я вспомнил, что писал один мужчина о виселице. Это ужаснуло меня, ведь он провисел там пятнадцать минут, пока люди не сжалились над ним и не обрезали веревку.

«Когда меня скинули с телеги, в течении некоторого времени я чувствовал страшную боль, вызванную весом моего тела«.

Эта строчка мне казалась совершенно понятной, я воспринимал физическую боль как что-то совершенно обыкновенное для казни.

«...И что все мои жизненные силы странным образом устремились вверх. Когда они добрались до головы, я увидел яркий свет, который, казалось, исходил из моих глаз. Дальше я перестал чувствовать боль«.

«Неужели смерть это все же покой?» – пролетела секундная мысль, когда взгляд мой застыл на заснеженном деревянном устройстве, что лишало людей попытки искупиться другим способом.

«Затем они меня сняли, и сознание начало возвращаться ко мне«.

Уже поднявшись на нее, мне натянули петлю.

– Раз! – раздался мужской голос, и петлю грубо подтянули.

«А когда кровь и жизненные силы пошли обратно вниз, я испытал такую нестерпимую боль, что мне захотелось, чтобы тех, кто вытащил меня из петли, самих повесили«.

– Два! – счет скоротечно продолжался, и я решил запомнить, самое чудное, что вижу последним.

Послышался звук рычага и завершение счета. Второй раз не может вести. Табуретка, ведь не может падать дважды?

«Последнее, что я вижу – небо... родное небо, цвета ее глаз».