Глава 34
Слабые лучи солнца были, еле видны в заснеженном окне, через которое проходил белый дневной свет. Добродушная хозяйка этой гостиницы пустила нас среди ночи. Я утверждал, что не стану тянуть с оплатой, но она твердо ответила, что примет деньги, лишь только под утро. Желая только того, чтобы мы тихо легли спать в свободную комнату, которую она нам указала. Со временем я стал все больше замечать хороших людей.
Проснувшись, я увидел на краю кровати чужое платье и рубашку, что наверняка оставила нам ночью женщина, дабы на утро мы не надевали старую одежду (хоть она и успела бы подсушиться за ночь).
На моей груди тихо посапывала Грейс. Исходящие от нее тепло согревало меня, и я все больше привыкал к ее постоянному присутствию. Спустя пару минут моего наблюдения, она медленно открыла веки.
– Какой у нас план? – потирая глаза, пробормотала она.
– Ты еще не до конца открыла глаза. Какие могут быть планы? Да и еще твой ночной кашель меня настораживает.
– Со мной все в порядке. Так что, какой у нас план действий? – уперто повторила она вопрос.
– Лежать в этой кровати, минимум неделю, – усмехнулся я и поцеловал ее в лоб, почувствовав повышенную температуру тела.
Она посмотрела на меня серьезным лицом.
– Джеймс... – после неловкой паузы, я собирался ответить, но она перебила меня, – мы должны забрать оттуда Оливию. Она не должна находиться рядом с Альбертом, ни дня больше. Да даже деньги, что есть, продержаться у нас не больше трех ночей в этой гостинице, – обеспокоенно твердила она.
– Мы не вернемся в тот дом, – отрезал я. – Бенджамин поможет ей, мы больше не можем туда возвращаться. Сегодня уладим последние дела, и как можно скорее покинем Лондон, а может даже Англию.
– Джеймс, мы не можем уйти, не объяснившись. По крайней мере перед твоей женой... – поднялась она с кровати и убеждающе продолжила: – Она стала дорога мне. Может тебе покажется это глупостью, но мы очень сроднились, и пусть единственное, чем я смогу искупить свое предательство ее доверия ко мне, будет хотя бы человечным прощанием, – Грейс смело достала мой портсигар и закурила. – А вот Альберту не стоило бы попадаться на глаза...
– Не видел, чтобы ты курила, – переменил я тему.
– Переманила эту привычку от матери, однажды, застукав ее на балконе, ночью. Она была такая напуганная! Все равно, что зверюшка! – истерично засмеялась Грейс, поправляя запутавшиеся, заново осветленные, волосы. – На нее было не похоже, ведь она держала весь дом в узде, даже моего папашу, представляешь? Не думала, что буду вести себя так же! – выдыхая табачный дым, легкомысленно тараторила она.
– Ты очень злишься на него... – толи спрашивая, толи просто сказал я, зная уже ответ наперед.
– О, еще как! Он бросил свою семью, разве это не низко? – снова захохотала Грейс. – Я так прицепилась за выдуманную фантазию его убийства, что, почти переломались кости изнутри, когда пришлось поверить в реальность произошедшего. Но все в порядке. Оказалось, ненавидеть мертвеца легче, чем скорбеть по нему годами, – затянулась, заново, она и выдохнула в потолок.
– Не думаю, что здесь можно курить, – приподнявшись, предупредил я, чтобы лучше она делала это в окно.
– Брось, – посоветовала она меньше думать о мелочах, и бросилась надевать новое платье, добавив при этом: – Безвкусно, но что поделать!
Так или иначе, мы понимали, что вместе нам предстояло еще одно испытание. Встать лицом перед людьми, совершенно незнающих нас. Навеки стать предателями. Ужасными, прогнившими, бессовестными, бесчестными... предателями. И неважно какая история стоит за этим поступком. Мы должны были войти в дом, кратко объясниться, взять все нужное и выйти так, будто нас ничего не останавливает. Бенджамин помог нам материально, но большее он не мог подставляться под угрозу.
Оплатив комнату, мы вышли из гостиницы, и я сразу почувствовал, как растет, в разы, моя благодарность к женщине, приютившей нас и одолжившей вещи... На улице действительно было холодно, воздух промерз, и каждый глубокий вздох становился для легких болезненным. «Всего-то вдох», но даже он мог вызывать трудности.
Грейс немного пожалась, но все же зацепилась за мою руку.
Немного походив около книжных магазинов, не стесняясь, мы весело тыкали пальцами в витрину, где видели знакомые книги, которые читали вечерами на крыше конюшни. Всю дорогу о них, мы только и говорили, вспоминая о сюжетах книг, о том, что нам так нравилось в них, а что вызывало возмущение.
Воспоминание о конюшне. Воспоминания о наступающих холодах, что так беззаботно мы проводили на крыше, друг о друге... об отце... Жив ли он? После моего уезда, туда я больше не возвращался, но к счастью, и печальных вестей мне никто не присылал. Хотелось бы мельком взглянуть на старые просторы.
Заболтавшись, мы не заметили, как доехали до дома. Заплатив одному попутчику, покинули повозку. Мы разочаровано поняли, что задний вход перекрыт, и нам ничего не остается, кроме как войти через злосчастную, теперь уже единственную, парадную дверь.
Обойдя дом, мы притормозили, переводя дыхание. Ничего не говоря друг другу, мы оба понадеялись на то, что сможем уйти из общего дома, не оправдывая свои поступки. Поступки, что оставляют последствия, а точнее, оставляют людей.
Входная дверь... мягкий поворот ручки... к моему страху, дверь была вовсе не заперта. Повернув голову в сторону кухни на первом этаже, я встретился взглядом с двумя, озлобленными людьми, один из которых, готовился к словесной бойне.
Через пару секунд, набравшись сил, из-за двери и моей спины вышла моя белокурая любовница, разбившая сердце вдребезги тому, кто разбивал ее, каждый день.
Увы, я ничуть не отставал от ее трофеев. Кажись, только с возрастом к нам пришла мысль, что это все останется на нашей совести. Такая поздняя мысль, что я едва сдерживаюсь, чтобы не начать тут же извиняться перед тихо плачущей Оливией, опустившей взгляд на пустой, кухонный стол!
Наш план разбился вдребезги.
Разумеется, они знают. По их лицам были ясны все мысли. Видно было, что, даже если бы мы явились и повествовали им самую настоящую историю, каким образом поучилось, что мы с супругой Донован вместе пропали на полтора дня, и вернулись вместе на утро, нам бы не поверили.
– Потаскуха, – с удивительно мастерским спокойствием бросил Альберт, глядя на Грейс.
Не отводя взгляда, она уверенно, подняв голову, смотрела на его ходящую, туда-сюда от злости, челюсть.
– Не стоит кидаться оскорблениями, Альберт. Иначе разговаривать тебе скоро будет вовсе не чем, – завелся в ту же секунду я.
– Ты думаешь, если спишь с моей женой, то имеешь право, хотя бы, даже вставить слово в этот разговор?! Щенок! – с призрением выплюнул он последние слова.
– Она больше не твоя жена, – выпалил я, то, на что он рассмеялся.
– Так ты еще и не знаешь, как устроен этот мир? – добавил он. – Я не давал и не дам никакого, малейшего слова, хотя бы намекающего на развод! – громко встал он со стула и взял мятый листок бумаги.
Оливия прикрыла заплаканные глаза руками.
– А отброса я твоего выбью, не переживай! – процедил мужчина, дергая бумажкой в конвульсиях и смотря пламенным взглядом сквозь меня.
Я в непонимании повернулся и заметил, как напуганная чем-то Грейс, подавливала в себе вольность плакать. Моего терпения, переставало хватать. Послышались истеричные вздохи женщины, с которой я прожил несколько лет; девочки, которую знал я с детства. И те, кто думают, что жить с разбитым сердцем тяжелее всего, глубоко ошибаются. Наверное, точно так же, как ошибался я... ведь разбивать сердце близкого человека, оказалось куда больнее.
– Беременна от левого мужчины! О Господи, посмотри на себя, что за уродское платье висит на тебе?! Думаешь, смотря на это, твой отец не был бы опозорен этим дурным, халатным поведением?!
Беременна? Грейс беременна?! О, не может быть... не может быть такое поворота!
– Я прочитал твое письмо, дорогуша! «В своем несчастье одному я рад...! – стал театрально зачитывать Альберт, и я понял, что мне хорошо знакомы эти строки. – О нет! – воскликнул мужчина, и опустив листок, добавил: – Дорогая Грейс, твоим адом теперь буду я!
Альберт Донован разорвал письмо в клочья, и быстрым шагом направился в нашу сторону, повторяя слова о том, что она никуда не посмеет от него уйти. Грейс испуганно сжала мое плечо, Оливия же, перепугавшись начинающейся взбучки, не смогла сдержать громкого всхлипа... Не успев приблизиться к нам, с одного моего кулачного размаха, мужчина повалился на пол.
Не став продолжать ни разговор, ни драку, я взял любимую за руку, и мы выбежали из дома, не сделав и не взяв ни единого зачем пришли. В прочем это было уже неважно, ведь у меня было все, чего так отчаянно желал я.
Стук от каблука Оливии, задержал меня, и я помедлил, сказав Грейс пройти чуть вперед. Я остро осознал, что вовсе не был готов к последней встречи с ней... ее покрасневшее лицо предстало передо мной, будто наказание совести. Она немедля всунула свое обручальное кольцо мне в ладонь и сказала:
– Продай его и свое. Я уже не успею сбегать наверх, чтобы отдать тебе половину наших сбережений, но я пришлю тебе их, если напишешь мне по адресу, – сказала она, оглядываясь на медленно поднимающегося Альберта. – Ты опустил меня в самую бездну отчаяния, нарушил все возможное, не дал мне уйти самовольно, но сейчас вы должны бежать как можно быстрее... С работой твоей, на первое время, я разберусь, что я там не видела! – сквозь слезы, улыбнулась она и легко приобняла меня, зная, что это наверняка последний раз.
– Прости меня..., прости, что отнял у тебя твой самый лучший возраст. Спасибо за все, и прощай, моя милая Оливия, – вдохнул я запах лаванды ее темно-русых волос, и поцеловал в висок, как делал это в ее детстве.
– Мы попрощались уже давно, любимый мой, просто сказал ты это только сейчас. Ну же, беги, тебя ждет разговор посерьезнее.
Оливия скрылась в доме, начав успокаивать разъяренного мужчину.
Не успев покинуть территорию дома, в этот раз помедлила Грейс.
– Почему ты не сказала мне раньше? – задал я ей главный вопрос, на который она не смогла ответить ни слова. – Знаешь, в прочем это совершенно не важно. Я безумно хочу узнать, кто у нас будет! – Грейс издала смешок облегчения и счастья, что так светилось на ее румяном лице. – Я ставлю на девочку! – дополнил я.
– Девочку? Но я бы хотела мальчика, – призналась она.
– Нет, девочка все же будет лучше! – засмеялся я и, хрустя по снегу, немного прошел ближе, чтобы крепко прижать ее к себе; она ответила на это, одобрительным смехом, и приставила руки к моему пальто.
– Куда сейчас мы отправимся? – спросила она.
– Сейчас ты поедешь в гостиницу к Джанет, я же вернусь к вечеру... и передай ей, чтобы не выпускала тебя на улицу понапрасну, уже слишком холодно.
– Куда ты собираешься? Не уж-то сбежать в одного? – издала она смешок, а затем всерьез посмотрела на меня, после моего немного затянувшегося молчания. – Джеймс? – настороженно спросила она.
Не сумев довести шутку до конца, я снова залился смехом, который она так ярко и быстро подхватила.
Грейс смело взяла меня за руку, и повела к выходу, на котором посмотревший на нас охранник прошептал себе поднос: «Эх, молодость» – и простодушно помахал рукой.
За окном, покинутого нами дома, повидался мне силуэт Альберта, что кинул на меня тяжелый ненавистный взгляд, который Грейс, к счастью, не увидела.
– Так, а куда ты собираешься? – спросила меня Грейс, когда я сажал ее в наш второй экипаж.
– Прибуду к вечеру, сама все увидишь. Просто возвращайся покорно в постель, – с интригой дал ей указание.
– Хоть соглашаться с тобой мне в упрямство, но так уж и быть, – нежно поцеловала меня она напоследок, не смутившись перед общим водителем, и потерялась из виду в дальней дороге.
Добравшись до другой стороны города на кэбе, остаток дня я проходил по прилавкам и бутикам, покупая теплую одежду и ленточки для будущего ребенка. Я купил сразу две, чтобы наверняка!
Наслаждаясь промерзлым воздухом вечера, уезжая обратно к ждущей меня любви, я вдруг попросил кэбмэна остановить, ненадолго, там, где стояла та самая уютная лавочка, где проводил довольно много времени я, по приезду сюда.
Лавочка была холодной, садясь на нее, она издавала скрип, но расслабившись, я перестал ощущать тот холод, пробирающий все тело.
На улице наступили сумерки. С наступлением их, оставалось лишь погрузиться в обдумывание того, на что, нам не хватает времени в повседневности. Ветер прекращается, слегка открытые части тела опять начинают заледеневать, небо затягивается темными цветами, будто нежный дымчатый флёр, и лишь где-то виднеются просветы. Эти просветы были хоть и малы, но являлись мне как вспышки нечто необыкновенно яркого. Последние слабые, солнечные полосы скрывались, но давали понять, что свет есть даже там, где его почти вовсе не видно.
Улица погрузилась мраком. Где-то за спиной я услышал тихий скрип снега... отдаленный, но быстро приближающийся. Не успев понять, в затылке я почувствовал неведанную ранее, острую боль, будто бы голову мою, безжалостно окунули в снег.
Это было последнее, о чем я успел подумать, прежде, чем почувствовал непреодолимую тягу в сон. А позже, и в моих глазах мгновенно настали сумерки.