Глава 30
Решив разобрать рабочий стол, который со временем я успел засорить различными бумагами, с легкой раздражительностью и утомленностью после рабочего дня, мои руки добрались до ящика с заметками, что давно исчерпали себя идеями, законченными и незаконченными конструкциями... На пол, как по случайности, выпал листок, совершенно другого характера. Мое старинное стихотворение и прикрепленные к ней очертания лица Грейс, впервые нарисованные на бумаге грифелем... Я с нежностью перечитал те, строчки, что приятно напоминали о том дне, после которого были написаны. И глянул на свой неумелый рисунок, что вполне можно сравнить с детским; губы мои расплылись в улыбке. Но одно смутное воспоминание сбило меня с толку и заставило вернуться в тот день, чтобы уловить важность каждой мелочи.
Воспоминание
Месяц назад
Дом, тем вечером, я увидел довольно поздно. Темнело очень рано, поэтому только фонари в пристройке дома спасали меня от неуклюжих падений и запинок об собственные ноги в непроглядной, осенней ночи.
Грейс наверняка уже отсыпалась из-за головной боли, что могла неспроста появиться сегодняшним днем. Альберт же всегда ложился рано. Но на его компанию я, разумеется, больше не рассчитывал, не только поэтому. Находиться с ним долгое время наедине было мучительным. Страх и подозрения никак не укладывались в голове из-за его сладкой речи и наших приятных бесед.
Честно говоря, порой я забывал, что Бенджамин мне про него рассказывал. Порой мне даже хотелось возразить, чтобы он перестал клеветать на моего недавнего друга, но я тут же останавливался и задумывался о том, что знать я Альберта Донована и вправду не мог...
Так вот, тихо поднявшись в свою комнату, я заметил, что свет был не погашен, и Оливия вовсе не спала. Открыв дверь, я заметил жену в странный и неловкий для нее момент: она сидела около моего столика, нервно закрывая один из ящиков. Я спросил все ли у нее хорошо, на что она, конечно, ответила положительно. Ложась спать, я слышал нередкое шмыганье, под которое бессовестно и заснул.
...........................................................................
Я думал, что Оливия живет в незнании, но что если живет она в мучительном терпении? О, милая Оливия, как жестоко с тобой я поступаю... но, что есть счастье без жертв? Душу разрывает на части, когда я в представлении твоих серых, лишенных моей взаимности, дней. Обвиняешь ли в этом ты переезд, либо работу? Нашла ли ты причины, чтобы оправдать меня? Себе я оправданий не нашел, и просил бы тебя о том же. Твои страдания причиняют боль мне, это правда, но и не допускать их, я не способен. Эгоистичность и равнодушие завоевали мое сердце, лишь только одну я готов вытаскивать из бездны по сей день.
Грейс кажись совсем плоха... ее плачу нет конца, ее необъяснимой, непонятной боли нет границ. Около месяца назад, веселье не слезало с ее милого, белоснежного лица, сейчас же, она живет в подавленности, иногда даже, не находя сил встать с кровати. Бенджамин из искреннего переживания дал ей недельный, а потом и двухнедельный больничный, так как состояние ее не пошло на поправку. Врач, увы, ничего сказать так и не смог. Предположил, что это мог быть упадок сил, да и не более.
Грейс все чаще оставалась дома одна. По выходным она любила проводить время с Оливией, просматривать старые фотографии, сидеть на диване в дождливую погоду и помогать по мелочам при готовке. Она слишком рано уходила спать и почти не ела.
Со мной же Грейс разговаривала мало. Прикасаться к себе не давала, только если это были скромные, чувственные объятия, что заканчивались ее слезами... она стала слишком ранима, и объяснения этому, совершено, не было. Я стал замечать, что ее самочувствие стало надоедать ее супругу. Он стал раздражителен, и впервые, спустя значимый промежуток времени, из их комнаты возможно было услышать его несправедливую ругань на жену, и ее подавленный плачь, от которого сердце мое сжималось комом.
Так и прошел октябрь... С каждым днем все ниже на градус, но выше к грозовым тучам. Все медленнее к хорошему прогнозу, но быстрее к зиме. К зиме, увы, не только сезонной...
Помня указания Бенджамина, я докладывал ему о каждой странности и повседневности моего напарника. Одно время я так и хотел, чтобы он прокололся хоть в чем-то, но чем больше я ждал от него оплошности, тем благороднее он себя вел.
Можно сказать, что Альберт Донован – являлся самым настоящим примером пунктуального, добропорядочного работника, семьянина и, в целом, человека. Чем сильнее хочется недолюбливать или даже ненавидеть его, тем больше начинаешь уважать его за хорошие качества. Даже если под воздействием своего упертого, скверного характера настраиваешь себя не замечать их.
Сегодняшним, слегка солнечным утром Грейс выглядела, к счастью, намного крепче и свежее. После ухода ее мужа, мы начали дельный разговор.
– Ты видишь другой вариант, как разузнать, во всех деталях, что там происходит? – спрашивает меня Грейс, поправляя прядь волос, естественный цвет, которых, почти полностью проявился.
– Да кто там, все в деталях, расскажет? Не слишком самоуверенно? – я взглянул на ее болезненные круги под глазами, что отдавали синевой, и нежно коснулся костяшек ее пальцев, немного облегчив свои переживания. – Не думаю, что там вообще, что-либо происходит. Тебе не стоит сильно переживать, – добавил я, смягчившись.
Грейс так торопится проведать казино, что забывает о многих деталях, присутствие, которых могло принести нам в будущем уйму сложностей.
– Но, если, я не смогу тебя уговорить... – продолжил я, увидев ее не преклонный взгляд, говорящий о точности ее решения, – идти придется под чужими именами, – она качнула головой. – У нас к сожалению, слишком много знакомых, – процедил я.
– Хорошо, не стоит тормозить! – энергично, отдернула она руку. – Сейчас же идем переодеваться и пойдем, наконец, в это злосчастное... – не дав ей договорить, я прислонил указательный палец к губам.
Мы слишком громко все обсуждали и выходной у Оливии все немного усложнял. Исчезнуть без объяснений было самым простейшим вариантом, но в то же время самым безответственным.
– Оливия сегодня весь день дома и... – смутился я.
– Ты сейчас серьезно? И как мы это провернем? Ты ведь не можешь, просто так, оставить жену, одну на целый день. Мы проработали целую инструкцию по всему делу, а про нее ты успешно забыл!
Я глубоко вдохнул и бросил на нее раздраженный взгляд.
– У нас нет времени. Я рассказываю инструкцию по незаметному побегу из дома, и приступаем.
– Побегу... что? Джеймс, мы взрослые люди, может нам еще притвориться деревьями, чтобы незаметно пробежать к выходу, где садовник и несколько водителей подыграют нам?
– Грейс, ты можешь просто смирно послушать? – она закатила глаза, но выполнила просьбу. – Ты переоденешься как того требует заведение. Лучше надеть то платье, что купила после показа.
– Я сама решу, что мне надеть, – проворчала она.
– Затем, у входа для прислуги, я отдаю тебе костюм, а сам выхожу через парадный вход в повседневном. К тому времени Оливия уже спуститься на кухню, подождешь меня за первым поворотом. Как доберемся, будем думать уже по пути. Обращаться к нашим кучерам, будет слишком рискованно, они нам все косточки перемоют... Возможно с Оливией мне придется завести диалог, но я постараюсь не задерживаться.
– Диалог...? – усмехнулась Грейс. – Джеймс, это твоя жена. Ты говоришь об этом так, будто бы ты вынужден с ней болтать без умолку как с ручным попугаем.
– А разве я не вынужден? Разговоры с ней мне в тягость... – признался я, пряча стыдливый взгляд.
– Джеймс, она прекрасная девушка! Умна, начитана, прекрасно готовит, молода и красива. Не поверю, что может быть в тягость такое золото... – с сожалением сказала Грейс, повернув меня к себе за подбородок. – Почему ты не любишь эту девушку?
– Разве не ясно, что я ослеплен и безвозвратно люблю только тебя? Почему в тебе нет принятия этого? – провел я ладонью по ее мягким, ароматным волосам.
– Все было бы намного проще, если бы мы приспособились к любви ближнего нашего, нежели человека, с которым нам не по пути, – ласково улыбаясь, произнесла Грейс, прислонив свою ладонь к моей.
Тогда я был огорчен, что так и не вынудил ее сказать те долгожданные слова о любви. Однако, все же, я был уверен, что с этой мыслью она непременно просыпается по утрам...
– Иди уже.
– Я буду повторять, пока ты не услышишь: никакого приказного тона в мою сторону! – с серьезным видом высказала Грейс и оглядела меня с ног до головы.
«Нет Джеймс, не стоит продолжать, иначе ты просто не выдержишь такого напора возмущения в свою сторону» – вообразил я, о чем думает моя милая, гордая Грейс, чьи щеки снова заливаются естественным румянцем, а кожа будто бы с каждой ее лучезарной улыбкой теряет белизну, и окрашивается в живой, персиковый цвет...
И знайте, я был полностью согласен с выдуманными мною мыслями, что принадлежали бы ей. Выводить эту женщину из себя, являлось действием безумца. Но, если же «Безумие» – это делать одно и тоже, и наивно ожидать другого результата, тогда мои попытки одержать вверх в нашем не красноречивом споре, являлись доказательством скорее моей легкомысленной натуры, нежели недугом в здоровье.
– Как скажешь, – счастливо и покорно, ответил я на ее угрожающую просьбу.
– Встретимся у поворота, – повторила она за мной место встречи.
Пройдя всего минут пять с того, как она кинулась переодеваться, мне так странно волнующе, показалось ее быстрое появление... Бросилось в глаза ее ярко-бордовое платье с буфами, что было куплено с последней коллекции. Слегка потемневшие, волнистые волосы были собраны в свободном пучке. Глаза же по-прежнему были сравнимы с гортензиями. Взглядом я опустился ниже, на ее тончайшие запястья, что так хотел прижать к нашей общей постели... к постели, которую вместе мы делили так мало.
– У нас нет такой роскоши, чтобы пялиться друг на друга, настолько долго, так что быстрее за костюмом, – приказным тоном она напомнила мне.
Я быстрым шагом отправился в кладовую, куда заранее положил костюм. Там лежал пиджак и галстук, который ранее, мы купили с женой для особых мероприятий. Это были мои первые пиджак, галстук и брюки, что надел я на себя когда-то... а то, тяжелое платье с корсетом, было первым, что надела на себя Оливия.
Это был прекрасный момент, что мы разделили вместе. Тогда моя душевная тоска утихла, и я поистине наслаждался получением образования и новыми знакомыми, а также Оливией как самым близким человеком и любимой супругой.
Я наслаждался тем видом мест, что виднелся за окном, где мы останавливались, пока окончательно не ужились в Германии. То место было чарующим... никогда я не находил настолько прекрасных мест, как наш старый дом и его округа. Лишь в нем, за долгие годы, я почувствовал умиротворение и прелесть обыденной, беспечной жизни.
Я наслаждался каждым завтраком, что готовила нам наша домработница. Ее восхитительное пение, за готовкой, было прекрасным успокоительным от всех невзгод и плохого самочувствия. Там я чувствовал, что моя жизнь может быть далеко не только печальной историей. Там я пытался любить жену, и учился наслаждаться тому, что был любим. Пока в один момент, ради предложения Бенджамина, по уговорам Оливии, мы в миг не собрали вещи и вновь не перебрались в родную страну.
Это решение свело меня с любовью моей жизни, но в то же время лишило совести и чести, изменяя душой и телом женщине, что я обещал под венцом, любить и уважать... являться ей крепкой опорой в нашей совместной жизни.
Я схватил костюм и отдал в руки Грейс. Вдруг сверху послышались шаги. «Тук-тук», «тук-тук» звук, которого четко переносился на первый слог.
– Иди на кухню. Проведи с ней супружескую беседу, пока я выхожу. Не идите главное на кухню, она может услышать скрип входной двери, – шепча, посоветовала Грейс и скрылась в проходе.
Стук каблуков, все надвигался к кухне. Ближе и ближе...
– Тебе не тяжело ходить всегда на таких каблуках? – появился я, будто из неоткуда.
– Каких таких? – с удивлением и странным лицом переспросила Оливия.
– Ну таких... – замешкался я, не зная, что сказать.
– Они не превышают и трех сантиметров, Джеймс. Спасибо за твою заботу.
«Спасибо за заботу» – мысленно, повторил я. Разговор будет не так легок, как того бы хотелось.
– Да... они возможно и не высоки, но этот стук он... раздается по всему дому... Удивительно какую громкость они создают, – какую же глупость мне приходилось говорить!
Если бы, кто только это слышал, уж точно засмеял бы на мою излишнюю суетливость и недалекость ума, из-за заданной темы для отвлекающего разговора.
– Ты это серьезно? Тебе уже не нравится стук, издаваемый моими туфлями? Джеймс, что же тебе еще не нравится, помимо меня в целом?! – возразила она, с округленными от нарастающего раздражения, глазами.
– Что ты такое говоришь? Я не это имел в виду... я лишь хотел сказать, что... Ухожу по делам!! – вырвалось у меня с тяжелым агрессивным тоном.
– Ах ты уходишь?! Нет, знаешь, что? Иди! Да, иди уже! Я устала тебя ждать, Джеймс, я не держу! Услышь же меня! Я люблю тебя всем сердцем, но я больше не могу! – начала говорить она на повышенных тонах.
Наш брак держался на том, что она могла высказаться... всегда, как только пожелает, сохраняя рамки разумного. В нашем союзе это было правилом и исключением. Увы, я был как все неблагодарные мужья; но порой мне самому казалось, что я даже хуже них. Те, хоть и затыкают жен, но они хотя бы не лгут.
– Что это значит? – в непонимании произнес я.
– Джеймс, я знаю, что происходит. Наверное, впервые в жизни я поняла тебя. Не объясняйся с утра до ночи, и не выдумывай сказок, что другая женщина для тебя всего коллега или собеседница... и прошу не лги...
Я опустил взгляд.
– Но милый, – продолжила она, – если мои подозрения не правдивы, и, если нет у тебя помимо меня любимой, так скажи же, пока я не решилась покинуть этот дом.
– Ты хочешь уйти от меня? – подавлено задал я ей вопрос, чуть ли, не плача как ребенок.
– Если во мне нет нужды, то да, я уйду... С твоим холодом в сердце я смирилась, я не знала, как можно иначе, пока не встретила пару Донован. Джеймс... только послушай их разговоры, посмотри, как они чувствуют настроение друг друга, а их цветущая любовь просто завораживает... Так вот, если с холодом я готова мириться, так как не в праве лезть в твою душу, то с той пустотой в твоем взгляде, нет... Меня пугает и терзает то, как для тебя я превращаюсь в бездушную мебель.
Я повернул голову в другую сторону, лишь бы не видеть глаза полные веры в меня – прекрасного чувства, что так разочарует ее.
«Раз у нее есть вера...» – задумался я. Раз она тот свет, что направлял меня каждый раз, когда мог я оступиться, разве заслуживает она разочарования?
– Прости меня!
Глаза ее, от моих слов, подобрели, гнев я растопил двумя словами.
– Оливия, я буду лучше, обещаю. Все вернется на круги своя. Кроме тебя... нет никого больше в моей жизни...
Я принял твердое решение, не потратив и ночи на раздумья... я буду мужем. Она глубоко вдохнула, набрав воздуха, и ответила:
– Хорошо, я верю тебе, – стараясь скрыть бушующую радость в своих словах.
Это было самое быстрое решение в моей жизни, оно же было самым верным. Я знал, что сердце мое опять запылает, и все, что я буду испытывать при виде Грейс, это только неутолимое желание. Но с меня наконец спадет груз вины перед преданной женой. На этом я закончу... Выполню обещание: выяснить, в чем же кроется тайна Альберта Донована, затем оставлю этот дом, и последнюю возможность видеть Грейс Донован в своей жизни.
Серьезно ли я? О, да, еще как серьезно! Хватит этой лжи. Предложу жене найти такой же прекрасный дом в Германии, найти тетушку Марию, устроить ее так же на работу, как и прежде. Возможно она бы и порадовалась нашим детям... да, она бы дождалась их! И я готов на это. Я готов прямо сейчас увезти Оливию и начать все с чистого листа, как начал несколько лет назад.
– Дорогая... когда я разрешу некоторые вопросы, я приеду, и мы поговорим обо всем, что ты хочешь и хотела эти месяцы моей отстраненности, – взял я ее за плечи и взглянул в зеленоватые глаза, что слезились от наступившего счастья, что грело бы душу, если было бы все так просто... – Мне пора идти, – завершил я разговор.
Напоследок помахав рукой, я вышел из дома, запомнив ее милую, наивную улыбку.
Подходя к центральным воротам, со мной заговорил охранник.
– Здравствуйте, мистер Уоллер. Доброго дня вам, – у него был слышен французский акцент.
– Доброго. Как поживаете?
Мистер Франк (имя которого с французского означало – «свободный», что было забавно не совместимо с графиком его работы) являлся приятным пожилым мужчиной. Всегда был очень любезен и никогда не был любопытен, но тут, почему-то, он спросил:
– О, хотел вас спросить! Миссис Донован выходила из крыла прислуги, ее увидал наш садовник. Спросил не нужна ли помощь и...
– Я уверен миссис Донован может без особого повода выходить из того крыла своего дома, которого она пожелает. Не стоит беспокоиться, – прервал я его начавшийся рассказ.
С той минуты, я надеялся, что его неожиданная заинтересованность не дойдет до других жильцов этого дома. Мои переживания прервала мысль, о том, что наверняка это всего лишь новость дня, с которой он любезно хотел поделиться со мной... Мне стало неловко, ведь это могло показаться грубостью.
– Простите, – сказал мужчина, качнув понимающе головой.
– Нет, это вы меня простите, я просто опаздываю, – виновато произнес я, не желая никак обидеть его.
Покинув территорию дома, я направился туда, где мы и договорились встретиться. Идти было недалеко. Деревья и деревья... я остановился и огляделся.
Дойдя до нужной точки и увидев Грейс, не проронив ни слова друг другу, я накинул пиджак, и мы продолжили тот же путь, только вместе. К счастью, на разговор она и не настаивала.
Доехав до города, и проходя кварталы за кварталами, мы, скрестив пальцы, надеялись, что идем в нужную сторону. Однотипные кирпичные дома, ближе к тому месту до которого нам предстояло добраться, не давали никакой подсказки. В десятый раз посмотрев по сторонам, мы взялись рука об руку, кивнули друг другу на удачу, и пошли навстречу неизвестному.
***
Многие пожилые люди, которых мне посчастливилось увидеть и с кем у меня сложился разговор, любили разговаривать на совершенно разные темы. Работа, например, а может чьи-то жены, многие подшучивали надо мной, думая, что мой возраст, мог бы быть причиной моих смущений, а позже подливали мне крепких напитков, и продолжали дальше.
Кому-то по душе было искусство, однако, хочу приметить, именно с этими господами было тяжелее завести разговор, хоть мы и были из одного ребра. Большинство из них были угрюмы и одиноки, возможно моя тяга к ним была полностью оправдана моим же затянувшимся самочувствием.
Первым местом где мы побывали с женой, была Франция. Возможно потому что, тогда моей одержимой страстью было увидеть Грейс проходящую где-то по улице, или сидящую за столиком в кофейне. Но с каждым днем я больше погружался в тоску, понимая, что совсем выхожу из реальности, которую только что обустроил...
Я устроился на свою первую официальную работу, подкупив кого-то из отдела. Сделал себе имя, создал репутацию... со временем меня стали приглашать на мероприятия и очень быстро это стало моим пристрастием в первые годы, пока я не выучил все жизненные мудрости наизусть. Те, которые говорил каждый старик за бокалом виски или бурбона.
С годами, я разочарованно понял, что все их темы являлись весьма шаблонными, однако... бывали и люди с собственным мнением. И такой мужчина, однажды, мне встретился на втором году моего пребывания в столице. Завел он беседу, вроде бы на тему жизненную, правда, я до сих пор так и не догадался, что этим он хотел сказать. Слова его сошли бы за истину, если бы не являлись пьяным бредом после тяжелого, неудачного дня.
Он изъяснял, что шаг в неизвестность был, ровным счетом – шагом в темноту. Для кого-то этот шаг был обдуманным, прописанным, в каждом действие, на любой исход событий, но, несмотря на все предостережения, это все равно остается неизменным шагом в темноту.
Кто-то возможно думал, что его самоуверенность исключает вариант глобальной, безысходной катастрофы, и «неизвестность» для них всего лишь интригующая, чередующая события, игра их жизни, что всегда предупреждающе, говорила о рисках, но все же давала в этом усомниться.
Кто-то же решается шагнуть в это с головой, не давая себе шанса на гарантированную безопасность. Такие смельчаки либо слишком молоды, либо считают, что им нечего терять. Увы, это не меняет сути. Как бы ты не зашел, и с какой стороны ты бы не подался в неизвестность, все пойдет не так, как ты мог этого ожидать.
Этих людей он считал отчаянными. Возможно он просто не верил, что, что-то могло быть по-другому. «Отчаянный в жизни, не веривший в белую полосу, и ушедший от шаблонного разговора, старик» – вспомнилось мне, непонятно к чему.
Решение разузнать что-то в обычном казино, куда вошел Альберт, не было никаким «шагом в неизвестность» – это был просто шаг. Шаг, который мы сделали через порог помещения.