Глава 27
Этой ночью я не мог заснуть дольше обычного. Мне было больно, будто на моей грудной клетке сидит незримый ворон, что клювом раздирает мне мое сердце, а голову сдавливал, будто бы полупрозрачный обруч.
Этой ночью я не мог заснуть дольше обычного, потому что думал я больше обычного, потому что в голове моей не царил покой слишком давно. Мысли, словно порхающие бабочки, что трепещут от каждого людского вздоха, это слишком изящно и щепетильно описывает мое отношение к этой белокурой, скверной аристократке.
Я стал замечать, как все больше злости появлялось у меня на трезвую голову, не видя я ее, не целуя я ее, и даже не пуская на нее краткий взгляд. Как можно больше ненависти к ней стало исходить из моего холодного ума, что проявлял себя лишь ночью, позволяя относиться к ее облику так, как по истине я бы относился, если бы выколол себе очи.
Я перестал лежать в собственной кровати, хотя теплой она для меня никогда и не была. Ночи стали для меня персональным, личным... паршивым адом, который я проживал с наслаждением, ведь я ненавижу себя сильнее, чем это мог сделать кто-либо другой.
Пробежалась мысль о Гейбе, я будто бы уловил ее на долю секунды, но слишком быстро позволил уйти в забвение. Забытое должно оставаться им же.
Я никогда не любил поэзию, лишь прозу, но докатился сам до изложения своих чувств в рифме, лишь бы забыться, и заставить держать в руках карандаш, а не вновь веревку. Я никогда не пугался своих мыслей, а это более страшно.
Встав, я аккуратно закрыл дверь спальни и стал безупречно тихо блуждать по дому... будто бы призрак, ища свое измученное тело. С каждым шагом, я все сильнее ощущал отчужденность от этих стен; они мне становятся милы, лишь в моей голове.
Лунный свет, тонким лучом, скользил по роялю в просторной комнате. Она охвачена ночным мраком... она? Комната... Грейс? Или же все вместе охваченное, не то чтобы мраком, а скорее пеленой моей тайной фантазии...? Но нет, это было реально, хотя с легкостью сошло бы за мой сон о ней, который я вижу, просыпаясь в его перерыве, с шести часов утра до, без десяти минут, седьмого. Нет, сон не может быть таким... таким ласковым и робким, поначалу, таким молчаливым, какой я вижу сейчас Грейс.
Ее ночная сорочка, цвета жемчуга, чуть приспустилась с обоих плеч. Ее белокурые волосы освещал теперь, тот самый, лунный свет, когда она, еле дыша, легким движением уселась на поверхность рояля. Тут же, она плавно направила на меня свой безмятежный взгляд, и я, решительным шагом, приблизился к ней, остановившись в сантиметрах от ее дыхания. Держа ее за бедренные кости своими ладонями и подвигая все ближе, чтобы ощутить легкий запах мяты, который всегда исходил от нее так необходимо мне как дар Божий... но мне ли говорить, в данную секунду, о Боге, целуя ее приоткрытые губы, и все ее бледное, худощавое тело, что так честно отзывалось.
Сегодня вечером, я молился о тех поцелуях, которые я нанести хотел на каждую хрупкую косточку, скользя своей вспотевшей ладонью по ней как по полотну с красками. Перекрывая ее дыхание своим, я чувствовал, как тот момент прикосновения, всего лучшего в нас, пришелся мне громким и кратким вздохом, после которого Грейс резко, в испуге, прикрыла мне рот и начала прижимать меня к себе еще сильнее.
Я чувствовал, как с каждым легким скрипом пола и с каждым ускорением работы сердца, я все ближе был к тому, чтобы разрыдаться около ее бархатной шеи. Обнимая ее ладонями за лопатки, и резко притягивая ее тельце к себе, она издавала нежный, слезный вдох. Он действительно был слезный.
Не дай мне соврать, все насущное! Никаких животных инстинктов, я никогда не чувствовал такой мучительной и сладкой близости. Мне становилось тяжело дышать, она, перебирая мои волосы, сжимала порой их в ладони, сидя на рояле, за который, вряд ли мы потом сядем без мучительной вины, сожаления, ненависти к себе, и слишком безудержной похоти друг к другу.
В этот момент мне хотелось сделать еще больше, чтобы стать с ней целостнее, стать одним существом, стать одним телом, стать одной прогнившей, разложенной душой, и после, стать одним пеплом.
Мы оба почувствовали, в миг, как были близки к этому. Страх быть пойманными – ничто, по сравнению с тем чувством ускорения дыхания и движения, которые словно всплеск всех красок и их оттенков на порочный холст, заляпанный горечью и сожалением о старом.
Мы и не надеялись, что, выплеснув, все краски мира на не чистое полотно, сможем увидеть картину по-другому. Но и не были готовы почувствовать мимолетное наслаждение и облегчение от того, что ощутили друг друга так близко, так... беспредельно близко, что слезы наши взрывом оставались следами на ключицах друг друга.
Я спустился к ее ногам, что бесстыдно свисали с рояля, когда я был между ними всей, людской, своей оболочкой, которая, лишь по-животному чувствует, а не живет... хотя, а не скотской ли?
Не скот ли я в теле людском? Целуя ее ноги, каждый пальчик, плача и слыша, как плачет она от вольности, что проявила. А точнее от осознания, что эта вольность была ей заветной мечтой, как и мне. Одержимость эта, от слез и порывов, давалась нам тяжело, я скулил как измождённая шавка, на ледяной улице, а она подавляла свой выкрик, закрывающей рукой, будто бы хотела перекрыть все дыхательные пути так сильно, что вжимала со всей мощи.
Поднявшись, я отвел ее руку, посмотрев на нее со всем пониманием и такой сильной любовью и привязанностью, что мне вновь захотелось жить.
«Меня сжирает мысль изнутри, что сейчас ты – мой смысл, вернешься к нему в супружескую постель» – заглушая болезненные всхлипы, я пытался говорить шепотом, оперевшись локтями об рояль, прислонив свою голову к ее оголенной груди.
«Я плачу не от вины, что вернусь в супружескую кровать, – ответила она. – Я плачу от того, что жизнь так распорядилась, что я оказалась в ней не с тобой».
Она поправила сорочку, встала на ноги и налила себе воды, зачем и пришла сюда посреди ночи. Крепко обняла меня, как не обнимала прежде, и вернулась в комнату, оставив меня во мраке комнаты с роялем, который освещает единственный, ранее скользивший по ее телу как мои руки, луч лунного света.
Она оставила меня во мраке с едва ощутимым нежным запахом мяты на моем теле и красными, щенячьими глазами.
Эта ночь не была адом. Она была раем для мучеников.