Спешл: Пестики и тычинки. Часть 2
Лусия плюхнулась на стул напротив Моники с такой силой, что поднос с едой подпрыгнул, а ложка жалобно звякнула о тарелку.
— Ты это видела? — без предисловий выпалила она, суя телефон прямо в лицо подруге.
Дамиба устало подняла глаза от салата, который жевала уже минут десять без всякого аппетита. На экране телефона красовалась фотография — Ламин, её Ламин, стоял рядом с известной испанской певицей, чьи клипы собирали миллионы просмотров, а песни крутили по всем радиостанциям. Они улыбались в камеру, певица кокетливо касалась его плеча, а он выглядел расслабленным и довольным.
Типичный Ламин.
— И не напоминай, — вздохнула она, отодвигая тарелку. Аппетит пропал окончательно.
— Ты видела, как она на него смотрит? — Лусия не унималась, увеличивая фото. — Это взгляд голодной львицы, которая увидела сочный стейк! А он! Он вообще понимает, что она его раздевает глазами?
— Это просто фото, Лу, — брюнетка пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хотя внутри всё скручивалось в тугой узел. — Ей нужен пиар, ему тоже не помешает. Обычное дело.
— Обычное дело? — шатенка театрально закатила глаза. — Это «я хочу тебя, футболист, иди сюда».
— Лу, прекрати, — Моника отодвинула её телефон. — Я знаю, что это просто работа.
— Ну да, ну да, — подруга убрала телефон, но не унималась. — Просто работа. Просто красотка прижимается к твоему парню. А ты сидишь тут, ешь салат и делаешь вид, что тебе всё равно.
— А что я должна делать? — она подняла на неё глаза. — Устраивать сцены ревности? Запрещать ему фоткаться с женщинами? Он футболист, Лу. Вокруг него всегда будут красивые женщины, которые будут хотеть с ним сфоткаться. И не только сфоткаться.
— Ох, детка, — Лусия покачала головой. — Ты слишком мудра для своих лет. Я бы на твоём месте уже разбила телефон об стену.
— И не только телефон, — улыбнулась Моника.
— И не только телефон, — шатенка повторила её фразу, соглашаясь. Она перевела взгляд в другой конец столовой и вдруг хмыкнула. — Слушай, а может, это у них семейное?
— Что именно?
— Ну, привлекать внимание противоположного пола, — Лусия кивнула куда-то в сторону. — Смотри.
Моника проследила за её взглядом и невольно закатила глаза.
В другом углу столовой, у окна, Кейн — собственной персоной — пытался подкатить к компании десятиклассниц. Он стоял в своей привычной расслабленной позе, опираясь рукой о стену, и что-то вещал с видом бывалого сердцееда. Девочки хихикали, прикрывая рты ладошками, и смотрели на него с обожанием.
— Господи, — простонала Моника, пряча лицо в ладонях. — Это просто невыносимо.
— А что? — Лусия явно развлекалась. — По-моему, мило. Он старается. Вон как выпендривается, прямо павлин.
— Он младше их по возрасту, если ты забыла? — Моника выглянула из-за пальцев. — И выглядит при этом полным дураком.
— Ну, младше, но в их глазах он — звезда. Брат Ямаля, — Лусия хмыкнула. — Для девчонок это мечта. Серьёзно, смотри, как они на него смотрят.
Одна из девочек кокетливо поправила волосы и что-то сказала Кейну. Тот расплылся в улыбке и, кажется, придвинулся ближе. Девочки вокруг завизжали, прикрывая рты, и Моника закатила глаза.
— Господи, Лу, давай не будем об этом, — устало попросила она, возвращаясь к салату.
— Нет, ты посмотри! — Лусия подалась вперёд, её глаза горели азартом. — Ты только посмотри на них! Они же млеют просто от того, что он с ними разговаривает. А ведь это просто Кейн! Мелкий, проблемный, вечно влипающий в истории Кейн!
— И что ты хочешь этим сказать?
— А то, — подруга понизила голос. — Что если они так реагируют на брата, ты представляешь, как бы они реагировали на самого Ламина?
Моника замерла с вилкой на полпути ко рту.
— Не представляю, — сухо ответила она. — И не хочу представлять.
— А я представляю! — шатенка откинулась на спинку стула, мечтательно закатывая глаза. — Они бы в обморок попадали. Все до одной. Прямо рядами. Знаешь, как кегли в боулинге.
— Лу...
— Я серьёзно! — перебила Лусия. — Ты вообще понимаешь, Моника, насколько сильно тебе завидует каждая вторая девчонка в этой школе?
Дамиба промолчала, уставившись в тарелку. Она старалась не думать об этом. Старалась не замечать косых взглядов в коридорах, не слышать шёпот за спиной, не обращать внимания на то, как некоторые девушки — даже из её класса — смотрели на неё с плохо скрываемой завистью.
— Они мечтают быть на твоём месте, — продолжила Лусия. — Мечтают! Просыпаются и засыпают с мыслью: «Вот бы мне так повезло».
— Ещё мне не хватало зависти богатеньких стерв.
— Ой, ну не скажи, — Лусия хитро прищурилась. — Разве это не тешит твоё эго? Ну хоть капельку? Осознание того, что та самая мажорка, которая смотрела на тебя как на грязь, теперь готова душу продать, чтобы оказаться на твоём месте?
Моника тяжело вздохнула, откладывая вилку. Она перевела взгляд на Кейна, который в этот момент, кажется, наглядно показывал какую-то историю прямо в проходе между столами. Кто-то из старшеклассников недовольно покосился в его сторону, но Кейн этого даже не заметил — он был в своей стихии.
— Ламин просил за ним приглядывать, — сказала брюнетка. — Но я не знаю, как на это смотреть без содрогания.
— Расслабься, — Лусия махнула рукой. — Он же не женится на них собрался. Просто флиртует. Пусть тренируется, пока молодой. Потом, глядишь, и на настоящие отношения созреет.
— Оптимистично, — усмехнулась Моника.
— Я просто реалистка, — парировала шатенка. — И потом, знаешь, глядя на него, я хотя бы отвлекаюсь от мыслей о том, что твой парень сейчас где-то в окружении моделей и певиц.
— Лу!
— Что? Я за тебя переживаю! — без капли раскаяния заявила та. — Ладно, давай уже доедай свой салат, а то он совсем завянет. И не смотри на Кейна — меньше знаешь, крепче спишь.
Моника фыркнула, но послушно взяла вилку. Краем глаза она всё же следила за младшим братом, который, кажется, добился какого-то успеха — девочки окружили его плотным кольцом, и оттуда доносились взрывы смеха.
Боже, храни эту школу от гормонов,— подумала она, отправляя в рот очередную порцию салата.
Лусия тем временем достала телефон и снова уставилась на злополучную фотографию.
— Всё-таки она страшная,— заключила она. — Губы перекачанные, скулы как у инопланетянки. Ты намного красивее.
— Лу,— предостерегающе начала Моника.
— Молчу-молчу,— шатенка убрала телефон. — Но я своего мнения не меняю.
Дамиба только покачала головой, но в глубине души была благодарна подруге за эту дурацкую, неуклюжую поддержку.
***
Моника, как ни старалась отвлечься — а она старалась, честно старалась, — всё равно возвращалась к одной и той же теме. Мысли липли к ней, как репейник, от которого невозможно отряхнуться.
Нет, правда, она очень сильно переживала на этот счёт. И эта ситуация с фотографией лишь усугубила всё. Безусловно, она доверяла Ламину. Доверяла так, как не доверяла никому и никогда в жизни. Но чёртова фотография — певица, касающаяся его плеча, её откровенное декольте, её улыбка, в которой читалось всё, что угодно, кроме дружелюбия — разбередила старую рану.
Мысль была отвратительной, липкой, как паутина, из которой невозможно выбраться: а надо ли ему вообще это? Надо ли ему тратить время на неё, когда вокруг всегда были и будут девушки получше? Опытнее. Пышнее. Красивее. Увереннее в себе. Те, кто не зажимается в постели, не смущается, не думает о том, как выглядит со стороны. Те, кто умеет.
И чем больше она думала, тем глубже проваливалась в эту трясину.
Вечер опустился на дом. Фарук уехал на деловую встречу за город. Шейла отдыхала у подруги. А Кейн... Кейн, как назло, торчал в своей комнате, и из-за закрытой двери доносились характерные звуки стрельбы, взрывов и приглушённые маты — значит, очередной рейд в «танках» шёл по плану.
Моника бесшумно закрыла дверь своей спальни и повернула ключ в замке.
Она постояла пару секунд, прислонившись лбом к прохладной деревянной поверхности, собираясь с мыслями. Потом медленно прошла к кровати, села на край и уставилась в одну точку на стене.
Не думай об этом. Не думай. Просто выкинь из головы.
Бесполезно.
Она потянулась к ноутбуку, стоящему на прикроватной тумбе. Экран вспыхнул, осветив её бледное лицо в темноте комнаты. Палец завис над тачпадом, вырисовывая круги.
Это глупо. Это очень глупо.
Но рука уже набирала текст. Медленно, словно каждое нажатие клавиши давалось с трудом.
«как понять, что парню не нравится секс»
Поисковая система услужливо выдала миллионы результатов. Статьи, форумы, советы психологов, отчаянные посты женщин, которые сомневались точно так же, как она сейчас.
Брюнетка закусила губу и начала читать, сверяя свои мысли с чек-листом.
Признак первый: он стал реже инициировать близость.
Она задумалась. Ламин... Ламин всегда был инициатором. Почти всегда. Она помнила каждый раз, когда это происходило, и в памяти чётко отпечаталось: он подходил первым. Он тянулся к ней. Он находил повод прикоснуться, поцеловать, увести в спальню. Но ведь это ничего не значит, правда? Просто он более уверенный. Просто он мужчина. Просто...
Признак второй: во время секса он закрывает глаза или отворачивается.
Она перебирала в памяти картинки, пытаясь вспомнить его лицо. В последний раз... в машине... он смотрел на неё. Смотрел в глаза даже когда кончал. Она помнила этот взгляд — мутный, расслабленный, но направленный прямо на неё. Или это только кажется? Может, она додумывает?
Признак третий: он старается закончить побыстрее.
Моника зажмурилась, пытаясь вспомнить. Ламин не торопился. Никогда. Иногда ей даже казалось, что он специально растягивает, доводит до исступления, играет с ней, как кошка с мышкой. Но вдруг это тоже кажется? Вдруг на самом деле ему просто скучно, и он тянет время, потому что надо?
Она листала дальше, впитывая в себя чужой опыт, чужие страхи, чужие подтверждения того, что она не одна такая.
«Если мужчина недоволен, он часто сравнивает — явно или намёками. Может сказать, что у бывшей получалось лучше, или пошутить про твою неопытность».
Ламин никогда не сравнивал. Ни разу. Ни слова, ни намёка. Но это же ничего не значит, правда? Может, он просто слишком воспитанный, чтобы говорить?
«Он может стать раздражительным после секса, уходить сразу, отворачиваться к стене».
Она вспомнила, как после того раза в машине он лежал, прижимая её к себе, гладил по волосам, целовал в макушку.
Моника закрыла ноутбук, откинулась на подушку и уставилась в потолок. В груди разрасталась холодная, тяжёлая пустота.
Она нашла кучу признаков, по которым можно было бы заподозрить неладное. И ни одного подтверждения, что у них всё хорошо.
Ладно, возможно она просто дура...
Телефон завибрировал на тумбе. Она лениво потянулась, глянула на экран.
Ламин:
«Скучаю. Как прошёл день?»
Моника смотрела на сообщение и чувствовала, как к горлу подкатывает ком.
Ага, так она и скажет, что сейчас сидит и ищет в интернете, нравится ли она ему в постели.
Девушка набрала ответ. Стерла. Набрала снова. Опять стерла.
В итоге отправила просто:
«Тоже скучаю. День нормально. Кейн оккупировал гостиную своими танками. Возвращайся скорее».
Отложила телефон, перевернулась на живот и зарылась лицом в подушку.
Телефон снова ожил, мягко вибрируя на простыне рядом с её щекой. Моника не сразу подняла голову — лежала, уткнувшись носом в подушку, чувствуя, как влажная ткань холодит кожу. Потом всё же потянулась, поднесла экран к лицу.
Ламин:
«Скажи этому танкисту, чтобы не забывал про домашку. А то я вернусь и лично проверю его успеваемость. Терпи, котёнок. Осталось совсем чуть-чуть».
А следом — фотография.
Моника увеличила её, приближая пальцами. Стадион, ещё не до конца погасший свет прожекторов, пустые трибуны, уходящие в вечернюю синеву. И он. Сидит на скамейке, ноги в бутсах вытянуты вперёд, голова чуть набок, на губах — та самая ленивая, усталая улыбка, от которой у неё всегда всё переворачивалось внутри. Форма расстёгнута на груди, волосы влажные после душа, на виске ещё блестит капля, не вытертая полотенцем.
Он смотрел прямо в камеру. Смотрел на неё.
Моника закусила губу, чувствуя, как тепло разливается где-то в груди, поднимается к щекам, заставляет сердце стучать чаще. Она провела пальцем по его лицу на экране — по скуле, по губам, по этой небрежной прядке, упавшей на лоб. Глупо, конечно. Но ей хотелось прикоснуться к нему, хотя бы так, хотя бы через стекло и пиксели.
Она любила его. Любила настолько сильно, что это иногда пугало. Любила за эту улыбку, за усталость в глазах, за то, как он спрашивал о Кейне, даже когда сам был на другом конце страны. За то, как называл её «котёнок» в сообщениях, хотя при посторонних никогда не позволял себе лишней нежности. За то, как возвращался — всегда возвращался — и первым делом искал её взглядом в доме.
Он был таким хорошим. Таким тёплым, несмотря на всю свою звёздную холодность на людях. Таким её.
И ей так хотелось быть для него такой же — хорошей. Достаточно хорошей. Чтобы он никогда, ни на секунду не пожалел, что выбрал её.
Пальцы сами потянулись к ноутбуку, открывая новую вкладку в поисковике. Она смотрела на светящийся курсор, моргающий в пустой строке, и чувствовала, как к лицу приливает жар. Ей было стыдно. Стыдно настолько, что казалось, кожа сейчас загорится.
Это нормально...
Она глубоко вздохнула, задержала дыхание, как перед прыжком в воду, и быстро, чтобы не успеть передумать, вбила запрос:
«техники орального секса парням: как правильно делать минет».
Поисковик выплюнул страницы.
И всё равно было стыдно. Так стыдно, что хотелось захлопнуть крышку ноутбука и зарыться лицом в подушку, притворившись, что этого никогда не было. Но она заставила себя смотреть.
Статьи. Форумы. Советы психологов. «Как доставить мужчине удовольствие». «Техники, которые заставят его сходить с ума». «Ошибки новичков».
Она читала, кусая губу до белых следов зубов, чувствуя, как горят щёки, как учащается дыхание от смущения и какой-то странной сосредоточенности.
«Не торопитесь. Важность прелюдии сложно переоценить. Начните с поцелуев, постепенно спускаясь ниже...»
Она представила. Представила свои губы на его шее, на груди, на дорожке вниз по животу. Представила, как он выдыхает её имя, как его пальцы путаются в её волосах.
«Используйте язык. Круговые движения, облизывание головки, лёгкие постукивания кончиком языка...»
Она сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от одной только мысли.
«Главное — расслабить горло. Постарайтесь не напрягаться, дышите глубоко. Представьте, что вы глотаете...»
Моника закрыла глаза, прикусывая губу. Вспомнила тот вечер в машине. Свои неуклюжие попытки. Его мягкое «ну ладно, хоть так». И холодок, поселившийся тогда в груди.
— Чёрт! — выдохнула она в пустоту комнаты, открывая глаза и снова уставившись в экран.
Она читала дальше. О том, как важно следить за реакцией партнёра. О том, что главное — не техника даже, а желание. О том, что искренность важнее любого трюка.
«Как избавиться от рвотного рефлекса. Сожмите левую руку в кулак — это помогает. Тренируйтесь постепенно, не торопитесь. Используйте смазку со вкусом. Расслабьте горло. Прижмите язык к верхней десне...»
Стыд обжигал щёки, спускался ниже — к шее и ключицам — заставляя кожу гореть.
Она плюхнулась на спину, раскинув руки в стороны. Потолок был белым и ровным, без единой трещинки; но перед глазами всё плыло. Она смотрела в него и не видела.
Мысли метались, как загнанные звери в клетке.
Почему это так сложно? Почему все остальные умеют, а она нет?
Моника закрыла глаза; в темноте под веками начали рождаться картинки. Не те из статей.
Другие...
Она хотела, чтобы Ламин вошёл в комнату. Прямо сейчас. Чтобы скинул толстовку на пол, подошёл к кровати и посмотрел на неё сверху вниз тем самым взглядом — тяжёлым, мутным от желания, от которого у неё всегда подкашивались колени.
Она хотела, чтобы он сел на край кровати, а она встала на колени между его ног. Чтобы он запустил пальцы в её волосы — не давя, не толкая, просто перебирая пряди, гладя, поощряя. Чтобы смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах не было жалости или снисхождения, а только это — тёмное, голодное, от которого внутри всё переворачивалось.
Она хотела, чтобы он направлял её. Не словами, которые было бы стыдно слышать, а движениями рук, лёгкими касаниями, тихими стонами, которые она научилась бы читать как открытую книгу. Чтобы он говорил ей: «так», «медленнее», «ещё», и в его голосе не было бы разочарования, а только желание, которое она сама в нём разжигает.
Она хотела чувствовать его вкус — солоноватый, мужской, такой родной, что от одного воспоминания у неё перехватывало дыхание. Хотела, чтобы её тошнило не от стыда и страха, а от того, как глубоко она его принимает. Чтобы преодолеть этот чёртов рефлекс, этот барьер, который стоял между ней и тем, чтобы дать ему всё, что он заслуживает.
Она хотела, чтобы в этот момент забыл обо всех бывших, обо всех женщинах, которые были до неё, которые умели больше и лучше. Чтобы в его голове не было никого, кроме неё.
Она хотела поднять глаза и встретить его взгляд — расслабленный, благодарный, полный такого обожания, от которого у неё самой всё сжималось внутри. Чтобы он потянул её вверх, к себе, и поцеловал — глубоко, влажно, не обращая внимания на то, что на губах ещё остался его вкус.
Чтобы Моника знала — наверняка знала — что справилась. Что он доволен. Что он не сравнивает её с другими, потому что для него она — единственная и самая лучшая.
Почему она не может просто поговорить с ним об этом? Почему она должна учиться всему по статьям, как будто сдает экзамен, который не имеет права завалить?
Дверь распахнулась с грохотом, от которого Дамиба подскочила на кровати, как ужаленная.
— Моника! Моника, ты не поверишь! — Кейн влетел в комнату с горящими глазами в одной футболке и домашних штанах. — Я прошёл этот уровень! Представляешь, я целую неделю не мог...
Он не договорил. Застыл на пороге, уставившись на сестру, которая судорожно пыталась захлопнуть крышку ноутбука, одновременно натягивая одеяло выше и приглаживая волосы, которые, кажется, стояли дыбом.
Ноутбук закрылся с громким щелчком, прозвучавшим в тишине как выстрел.
— Ты нормальный вообще!? — выдохнула девушка, чувствуя, как всё лицо заливает краска. — Нельзя стучаться?
— Я стучал, — Кейн прищурился, медленно переводя взгляд с её пылающих щёк на ноутбук, на дрожащие руки, на одеяло, которое она натянула аж до подбородка. — Три раза. Ты не слышала.
— Я... я задумалась, — выдавила она, отводя глаза.
— Ага, — Кейн сделал шаг в комнату, и Моника инстинктивно подалась вперёд, прикрывая ноутбук собой. — Задумалась она. А чего это ты такая красная? И дверь закрыта?
— Дверь всегда закрыта!
— Не всегда, — Кейн ухмыльнулся, от чего захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Он сделал ещё шаг, скрестил руки на груди и окинул её долгим, насмешливым взглядом. — Та-а-ак... А что это ты тут делаешь?
— Ничего, — голос брюнетки прозвучал пискляво. — Училась.
— Училась? — Кейн изогнул бровь. — Порнушку смотришь что ли?
— Что?! — Моника аж подскочила на кровати, чувствуя, как кровь приливает к щекам с утроенной силой. — Ты... ты вообще... как ты...
— А что такого? — Кейн пожал плечами. — Нормальное дело. Ламин тоже смотрит, я знаю.
— Заткнись! — рявкнула она, хватая первую попавшуюся подушку и запуская её в брата. Тот ловко увернулся, и подушка улетела в коридор. — Я не... это не... я вообще не...
— Ой, да ладно, — Кейн уже откровенно ржал, прислонившись к косяку. — Ты бы видела своё лицо!
— Я сейчас тебя убью, — прошипела она, сползая с кровати.
— А ноутбук свой бросишь? — он сделал движение в сторону него, и Моника рванулась обратно, падая на крышку ноутбука всем телом.
— Не смей!
— Ну вот, — Кейн развёл руками, улыбаясь во весь рот. — Значит, точно порнушка.
— Никакая это не порнушка! — она вцепилась в ноутбук, прижимая его к груди. — Это... домашнее задание!
— Домашнее задание? — Кейн громко фыркнул. — По какому предмету? Биология? Сексуальное просвещение?
— Кейн, если ты сейчас не уйдёшь...
— Ладно-ладно, — он отступил на шаг, но ухмылка не сходила с его лица. — Ухожу. Только...
Моника заметила движение слишком поздно. Кейн уже достал телефон, нажал на иконку голосового сообщения и, глядя прямо на неё заговорил в микрофон:
— Ламин, брат, привет. Ты не поверишь, что я сейчас застал. Твоя девушка сидит в запертой комнате, красная как рак, и смотрит порнушку!
— Кейн! — заорала Моника, бросаясь к нему. — Выключи!
Но он уже отскочил к двери, продолжая запись, едва сдерживая смех.
— В общем, готовься, брат, тебя там ждут с новыми знаниями. Ауч!
Она долетела до него, вцепилась в руку с телефоном, но Кейн, пользуясь преимуществом в росте и наглости, поднял аппарат над головой.
— Отдай!
— Поздно, — он нажал кнопку отправки, и его палец завис на секунду над экраном, демонстрируя, как сообщение улетает в чат. — Ой, уже отправил.
Моника замерла. Телефон в руке Кейна пиликнул, подтверждая доставку, и она смотрела на этот чёртов значок, чувствуя, как всё внутри закипает.
— Ты... — прошипела она. — Ты реально это сделал?
— Да ладно, сестрёнка, это же просто шутка, — Кейн убрал телефон в карман, всё ещё улыбаясь. — Ламин же нормально отреагирует, он не...
— Иди нахуй, — перебила она. — Я с тобой больше не разговариваю.
— Сестрёнка...
Но она уже развернулась, прошла к кровати и села, отвернувшись к стене.
— Эй, — он шагнул в комнату, его голос потерял всю насмешливость. — Ты же не серьёзно? Ну, Моника...
Молчание. Она даже не повернулась.
— Мони, я дурак, да? — он приблизился, заглядывая ей в лицо, но она демонстративно смотрела в стену. — Я просто пошутил. Ламин же не будет смеяться, он вообще, может, сообщение ещё не слышал, я сейчас...
— Не слышал? — она всё же повернулась, и Кейн увидел, что её глаза блестят. — Ты отправил это ему. Дело не в реакции Ламина.
— Моника... — Кейн растерянно моргнул.
— Не важно, — она отвернулась снова, обхватывая себя руками. — Просто свали. Не хочу с тобой говорить.
В комнате повисла тишина. Кейн стоял посреди, чувствуя себя последним идиотом. Его телефон молчал — Ламин, видимо, ещё не услышал сообщение. Но это уже не имело значения.
— Моника, — он подошёл ближе. — Ну прости. Я правда не хотел...
Она молчала. Сидела, сжавшись в комок, и Кейну вдруг стало до остроты стыдно.
— Ладно, — он вздохнул, потирая затылок. — Я дурак. Понял. Сейчас сотру сообщение, пока он не услышал, ладно?
Дамиба не ответила. Но её пальцы, сжимавшие край одеяла, чуть ослабли.
Кейн ждал. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал себя так, будто ему снова двенадцать, а родители наказывают его за плохое поведение.
— Мони...
Она медленно повернулась.
— Знаешь что? — сказала она тихо.
— Что?
Она подняла руку и показала ему средний палец. Медленно, выразительно, глядя прямо в глаза.
— Это значит, ты меня прощаешь? — осторожно спросил он.
— Это значит, что ты всё ещё мелкий придурок, — отрезала Моника.
— А, ну это я и так знаю, — он широко улыбнулся, делая шаг к двери. — Спокойной ночи, сестрёнка.
— Исчезни, — она швырнула в него подушку, и на этот раз Кейн не увернулся.
***
Ламин вернулся в Барселону несколько часов назад. Самолёт приземлился ранним утром, когда город только просыпался, окутанный молочной дымкой рассвета. Водитель уже ждал у трапа, и всё было готово для того, чтобы домчаться до дома, рухнуть в свою постель и спать, спать, спать без задних ног.
Но он не поехал домой.
Потому что, как бы ни манила его собственная кровать с прохладными простынями и подушкой, пахнущей домом, ещё больше он хотел её. Монику. Ту, чьё лицо стояло перед глазами все эти долгие дни разлуки. Ту, чей голос он слышал в каждом гудке телефонной трубки, прежде чем она поднимала трубку. Ту, ради которой он готов был отложить любой отдых, любую передышку.
Он позвонил, когда машина уже выехала из аэропорта. Сонный, хриплый «алло» с того конца провода заставило его улыбнуться так широко, что водитель украдкой посмотрел в зеркало заднего вида.
— Собирайся, — сказал он без предисловий. — Я уже здесь.
— Я что, проспала твоё возвращение!?
— Доброе утро, спящая красавица. Через полчаса буду у дома. Не спи.
Она не спала. Когда чёрный внедорожник остановился у знакомого дома, Моника уже ждала на крыльце — закутанная в длинное пальто, с волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она смотрела на него сонными, но такими родными глазами, и Ламин почувствовал, как всё внутри разжимается, отпускает, возвращается на свои места.
Он вышел из машины, и она шагнула навстречу, и они встретились на середине тротуара в утреннем холоде, который тут же стал теплее от одного её присутствия.
— Куда мы? — спросила она, глядя на него снизу вверх.
— Сюрприз, — он провёл ладонью по её щеке, холодной от утреннего воздуха, и ощутил, как она прильнула к его руке. Он открыл перед ней дверь машины. — Поехали.
СПА-центр, куда они приехали, был местом из тех, куда обычные смертные попадают только после смерти в качестве рая, а футболисты его уровня — после тяжёлых выездных игр. Мрамор, мягкий свет, запах эвкалипта и лаванды, приглушённая музыка, от которой хотелось закрыть глаза и раствориться в тишине.
Их разместили в отдельной комнате с двумя массажными столами, застеленными хрустящими белыми простынями. Огромные окна выходили на закрытый внутренний двор, где в фонтане тихо журчала вода. Свет был приглушён, воздух — тёплым и влажным, пропитанным ароматическими маслами.
Моника лежала на соседнем столе, уткнувшись лицом в мягкое отверстие, чувствуя, как искусные руки массажистки разминают мышцы спины, которые она сама не знала, как напряжены. Рядом, на расстоянии вытянутой руки находился Ламин. Она слышала его спокойное, размеренное дыхание, чувствовала его присутствие кожей, даже не видя.
Девушка повернула голову в его сторону. Он лежал на спине, его глаза были закрыты, лицо расслаблено так, как она видела его только в редкие минуты полного покоя. Разметавшиеся по подушке тёмные волосы чуть влажные после душа, брови, обычно сведённые к переносице в привычной суровой складке, сейчас были гладкими, почти безмятежными. Ресницы длинными тенями ложились на скулы. Губы чуть приоткрыты, и дыхание выходило из них медленно и глубоко, с каждым выдохом унося куда-то усталость, накопленную за дни разлуки и игр.
Она смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Это была любовь — та самая, от которой перехватывает дыхание, когда смотришь на спящего человека и понимаешь, что никуда от него не денешься; что он врос в тебя, стал частью тебя; и вырвать его можно только с мясом, с кровью и с половинкой души.
Она любила его в профиль, любила за эту расслабленность, которую он позволял себе только рядом с ней. За то, что приехал не домой, а к ней. За то, что выбрал её компанию вместо собственной кровати. За то, что был здесь, сейчас, рядом.
Он открыл глаза.
Сначала дрогнули ресницы; потом веки приподнялись и показались тёмные глубокие глаза — ещё не до конца проснувшиеся, но уже нашедшие её.
Они смотрели друг на друга.
Это длилось несколько секунд, которые растянулись в вечность. Он не улыбался — зачем, когда всё и так написано на его лице? Его взгляд был медленным, изучающим, будто он хотел запомнить каждую черточку, каждую тень на её лице, каждый завиток волос, выбившийся из пучка.
Она не отводила глаз. Она тоже смотрела — на него, на расслабленное лицо, на глаза, в которых не было ничего, кроме неё. В тишине, нарушаемой лишь равномерными движениями массажисток и её дыханием, между ними протянулась нить. Невидимая, тонкая, но такая прочная, что, казалось, могла выдержать вес всего мира.
У них была особая связь. Моника знала это с того самого момента, как поняла, что любит его без памяти.
Они могли находиться в одной комнате и не говорить ни слова — и этого было достаточно. Они могли смотреть друг на друга без улыбок, без поцелуев, без прикосновений — и это говорило больше, чем любые клятвы.
Ламин чуть приподнял уголок губ. И Моника тут же выдохнула. Она даже не заметила, что задерживала дыхание.
Его рука, лежавшая на краю массажного стола, шевельнулась, пальцы чуть сдвинулись в её сторону — туда, где на соседнем столе лежала её ладонь. Он не дотянулся — расстояние было слишком велико, чтобы касаться, не вставая. Но этот жест, это движение, эта попытка быть ближе сказали больше, чем тысяча слов.
Моника чуть повернула голову и улыбнулась.
— Отдыхай, — прошептала она одними губами.
После массажа, когда мышцы стали мягкими, а веки — тяжёлыми, их проводили на открытую террасу. Ранний утренний холод уже рассеялся, уступив место прозрачной свежести средиземноморского утра. Небо было бледно-голубым, без единого облачка, и солнце только начинало набирать силу, но здесь, среди каменных стен, увитых плющом, и высоких кипарисов, скрывающих террасу от посторонних глаз, царила уютная тишина.
Джакузи тихо журчало, выпуская лёгкие струйки пара в прохладный воздух. Вода была обжигающе-горячей, идеальной для того, чтобы окончательно добить остатки усталости. Моника откинулась на бортик, чувствуя, как пузырьки щекочут спину, как тёплая вода обволакивает тело, расслабляя каждую клеточку. Ламин сидел напротив, вытянув длинные ноги почти до неё, и лениво водил рукой по поверхности, создавая мелкие волны.
Пар вокруг них поднимался лёгкими клубами, оседая мельчайшими каплями на волосах, на плечах, на ресницах. Моника смотрела на него сквозь эту дымку — на влажную кожу, на тёмные волосы, прилипшие к вискам, на расслабленные плечи, которые не были такими даже во время массажа. Он что-то рассказывал — о последней игре, о смешном случае в раздевалке, о том, как в детстве он перепутал бутсы и вышел на поле в разных — но она почти не слушала слова.
Она смотрела на его губы. На то, как они двигались, как меняли форму с каждым новым звуком. Она впитывала его — всего, без остатка, как губка впитывает воду, как пустыня впитывает редкий дождь. Даже после двух дней разлуки она не могла насытиться.
Он заметил это.
Конечно, заметил. Ламин всегда замечал, когда она смотрела на него так — отрешённо, внимательно, с каким-то болезненным обожанием. Он замолчал на полуслове, его рука замерла на поверхности воды, и он чуть наклонил голову, вглядываясь в её лицо сквозь прозрачный пар.
— Что? — спросил он с доброй усмешкой. — Ты меня даже не слушаешь.
— Слушаю, — ответила она.
— Нет, не слушаешь,— он покачал головой.
Моника опустила глаза, смутившись, но было поздно прятаться. Он уже всё видел.
Повисла пауза. Джакузи тихо журчало, выпуская пузырьки. Где-то за стеной чирикнула птица и снова стало тихо.
— Моника,— его голос стал серьёзнее. — Ты говорила, что хочешь поговорить.
Брюнетка подняла глаза. Ямаль смотрел на неё в упор — не давя, не торопя, но и не отпуская. Просто ждал, давая ей пространство и время собраться.
— Да,— выдохнула она, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Хотела.
— И?
Она сглотнула. Вода вокруг была тёплой, почти горячей, но её пальцы похолодели.
— Я не знаю, как начать, — честно призналась она, отводя взгляд в сторону, где из-за кипарисов виднелся край голубого неба. — Это... это сложно.
— Сложные разговоры обычно самые нужные, — он сделал паузу, потом его рука под водой нашла её ногу и легла на колено. — Я никуда не тороплюсь. Рассказывай.
Дамиба закрыла глаза, делая глубокий вдох. Пар оседал на её лице, на сомкнутых веках, и она чувствовала его присутствие каждой клеточкой.
— Я боюсь, — сказала она, наконец. — Я просто... очень боюсь.
— Чего?
— Тебя потерять, — выдохнула она. — Что однажды ты поймёшь, что я... недостаточно хороша. Для тебя. Для всего этого. И уйдёшь.
Рука на её колене чуть сжалась, но он ничего не сказал. Просто ждал, давая ей договорить.
— Я знаю, что это глупо, — она заговорила быстрее, словно боялась, что если остановится, то уже не сможет продолжить. — Я знаю, что ты меня любишь, что ты выбрал меня, что тебе никто не нужен. Но я не могу... я не могу перестать думать о том, какие женщины были до меня. Какие они красивые, уверенные, опытные. А я такая... я просто Моника. Которая не умеет даже... которая не может...
Она осеклась, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Слёзы жгли глаза, но она сдерживала их из последних сил.
Ламин молчал несколько секунд. Потом он чуть отстранился, чтобы лучше видеть её лицо, и его брови сошлись к переносице в недоумении.
— Кто внушил тебе это в голову?
— Никто не внушал.
— Я дал повод тебе так думать? — в его интонации промелькнула тень тревоги, словно он перебирал в памяти свои слова и поступки, ища, где мог ошибиться.
— Нет, — она покачала головой, чувствуя себя ужасно неловко под его пристальным взглядом.
— Но откуда-то эти мысли появились? — он не отступал, его пальцы чуть сжали её плечи. — Сами собой они не возникают.
— Дело не в ком-то, а во мне, — она почти выкрикнула это, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Это просто факты, Ламин. Факты.
Она уже не выдерживала.
Ямаль выпрямился, его лицо стало серьёзным.
— Ладно, — сказал он спокойно. — Если это факты, то в чём они проявляются?
Моника сжала губы так сильно, что они почти побелели. Она смотрела куда-то в сторону, на каменную стену, увитую плющом, на струйки пара, поднимающиеся от воды. Говорить это вслух было стыдно. Ужасно стыдно. Но она зашла слишком далеко, чтобы отступать.
— Ну например... — она запнулась, проглотила ком в горле. — Например, в том, что я не могу тебя удовлетворить.
Парень вытянул шею, чуть наклоняя голову, будто проверял, правильно ли расслышал. Его глаза расширились.
— Погоди, — сказал он медленно, растягивая слова. — Ты сейчас про секс говоришь?
Моника тяжело вздохнула, опуская плечи. Он всё понял. Конечно, понял. Он всегда был слишком умным для её уверток.
На его лице появилась усмешка. Не злая, а скорее удивлённая, даже немного растерянная. Он откинулся на бортик джакузи, запрокинул голову, глядя в бледно-голубое небо и тихо, почти беззвучно рассмеялся.
— Боже, — выдохнул он, проводя мокрой ладонью по лицу. — Ты серьёзно?
— Не смейся, это не смешно.
— Я не смеюсь, — сказал он, но в его голосе всё ещё чувствовались нотки веселья. — Я просто... Моника, ты правда думаешь, что есть повод для беспокойства?
— А нет?
Ламин вздохнул, собираясь с мыслями. Он повернулся к ней, взял её руки в свои, и его лицо стало серьёзным, но в уголках губ всё ещё пряталась та самая усмешка, которая её бесила и одновременно успокаивала.
— Послушай меня, — сказал он. — То, о чём ты говоришь... это всё приходит с опытом. С практикой. Никто не рождается мастером в этом деле, поверь мне.
— Ты вот не был, — буркнула она, отводя глаза.
— Ты издеваешься? Конечно, был. Первый раз вообще был ужасен. И второй был не лучше. И третий, если честно, тоже.
— Ты врёшь.
— Ни капли, — он усмехнулся, качая головой. — Всё приходит с опытом, Моника. И только. А ты... ты вообще молодец. Мне с тобой хорошо, ты поняла? Хорошо. И не надо выдумывать проблем там, где их нет.
— Боже, это просто ужасно... — она закрыла лицо руками, чувствуя, как горят щёки.
Ламин не сдержался — тихий смех вырвался наружу, и он прикрыл рот ладонью, но было поздно. Она опустила руки и уставилась на него с возмущением, но уже без того отчаяния, которое мучило её последние дни.
— Ты совсем придурок? — спросила она. — Я тут страдаю, переживаю, сплю ночами, а ты ржёшь надо мной?
— Я не ржу, — он попытался сделать серьёзное лицо, но губы предательски дрожали. — Я просто... Моника, ты даже не представляешь, насколько это мило. Насколько ты милая, когда переживаешь о таких вещах.
— Мило? — она прищурилась. — Ты называешь мои терзания милыми?
— Абсолютно, — он кивнул. — И знаешь что? Мне очень льстит, что ты так переживаешь об этом. Правда.
Она смотрела на него, не зная, что ответить. В груди смешалось всё — обида, облегчение, смущение и какая-то странная, неожиданная лёгкость, от которой хотелось то ли плакать, то ли бить его подушкой.
— Твое эго — невозможно, — вынесла она вердикт.
— Возможно, — он пожал плечами, не переставая улыбаться. — Но это не отменяет того факта, что ты — моя, я — твой, и у нас всё будет хорошо. А всё остальное... — он сделал паузу, чуть наклоняясь к ней. — Всё остальное мы изучим вместе.
Она хотела сказать что-то колкое, что-то, что вернуло бы ей чувство собственного достоинства, но не успела. Он потянул её к себе, обнял, прижимая мокрым, горячим телом, и она уткнулась носом в его плечо, чувствуя его запах.
— Ненавижу тебя, — прошептала она в его ключицу.
— Знаю, — он поцеловал её в макушку. — Я тоже тебя люблю.
Моника подняла голову, и их взгляды встретились. Он смотрел на неё — на мокрые пряди, прилипшие к вискам, на раскрасневшиеся щёки и на губы, которые она прикусила в смущении. Его пальцы скользнули с её плеч на шею, зарылись во влажные волосы на затылке и притянули ближе.
Она поддалась — без сопротивления, без мыслей, просто следуя за его руками как за единственно верным направлением. Их губы встретились, и поцелуй вышел очень требовательным. Он втянул её нижнюю губу, провёл по ней языком и прикусил, заставляя выдохнуть ему в рот.
Вода вокруг бурлила, пузырьки щекотали разгорячённую кожу, но они ничего не замечали. Его рука скользнула с её затылка вниз, по позвоночнику, до самой поясницы, прижимая её бёдра к своим. Она ахнула в поцелуй, когда почувствовала его возбуждение сквозь мокрую ткань купальника.
Ламин оторвался от её губ, переключился на подбородок, на линию челюсти, спустился к шее — туда, где бился пульс. Он целовал жадно, с прикусами, с влажными дорожками, которые тут же остывали на ветру. Моника запрокинула голову, открывая ему доступ, и её пальцы вцепились в его плечи, царапая мокрую кожу.
Его ладонь легла на её бедро под водой, сжала, пальцы впились в мягкую плоть, но она не отстранилась; наоборот — придвинулась ближе, обвивая ногой его талию.
Он снова поцеловал её — глубоко, влажно, врываясь языком, заставляя её отвечать, не давая ни секунды на размышления. Его руки блуждали по её телу: одна сжимала бедро, пальцами почти касаясь промежности через ткань, другая скользнула выше, к груди, обхватила, и большой палец прошёлся по соску, уже затвердевшему от холода и возбуждения.
Она застонала ему в рот, заставляя его ещё сильнее прижать её к бортику джакузи. Вода плескалась через край, но им было всё равно.
Его поцелуи стали жестче, почти грубыми — он кусал её губы, облизывал, не давая ей опомниться. А её пальцы уже расстёгивали пуговицу на его шортах под водой, нащупывая то, что хотела найти.
Он перехватил её руку, прижал к бортику, не отрываясь от её рта, и она почувствовала, как его бёдра двигаются в такт поцелуям — ритмично и настойчиво трутся о её ногу сквозь мокрую ткань.
Они целовались, пока воздух в лёгких не закончился. Отстранились на секунду, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза — затуманенные, тёмные, полные такого голода, что слова были не нужны.
И снова — в поцелуй. Глубже. Жарче. Без конца.
***
Вот и завершение такого острого спешла ;)
Если хотите еще синглы и продолжение истории Ламина и Моники — дайте мне об этом знать активом!
tg: spvinsatti