Ледяной сапфир - сладкая малина | Lamin Yamal

«Ты сейчас серьёзно, брат?»

***

Последние недели Моника отчаянно пыталась себя чем-то занять. Это была не просто прихоть — Шейла, заставшая её в очередной раз за бесцельным пролистыванием ленты в телефоне, с той мягкой, но железной настойчивостью, на которую способны только приёмные матери, заявила: «Дорогая, тебе нужно хобби. Просмотры матчей Ламина и прогулки с Лусией — это прекрасно, но этого недостаточно для полноценной жизни».

Моника хотела возразить, хотела сказать, что у неё есть учёба, подготовка к экзаменам и бесконечные переживания, которые отнимают львиную долю времени и сил. Но Шейла смотрела на неё своими щенячьими глазами, и возражать было бесполезно. К тому же — она знала это, — мачеха была права. Где-то глубоко внутри брюнетка сама понимала: ей не хватало чего-то своего, чего-то, что принадлежало бы только ей, не связанного с Ламином, с отношениями, с вечной тревогой за него и за себя.

И начались поиски.

Сначала был пилатес. Моника записалась в студию неподалёку от дома, купила милый коврик — розовый, с цветочками, — пришла на первое занятие, полная энтузиазма. Через двадцать минут она лежала на этом коврике, красная как рак, и с ужасом понимала, что её тело, оказывается, вообще не умеет сгибаться. Инструктор, подтянутая женщина с кубиками пресса там, где у Моники был просто живот, деликатно поправляла её позу, но эта деликатность была хуже любой критики.

— Расслабьте плечи, Моника. Не прогибайтесь в пояснице. Дышите животом. Не грудью, Моника, животом. Жи-во-том.

Она поняла, насколько слаба. Не просто «не в форме» — слаба. Руки дрожали от простой планки, которую остальные держали минуту, а она падала после двадцати секунд. Пресс горел огнём после десяти подъёмов корпуса. А это «пилатес-кольцо», которое она должна была сжимать бёдрами? Моника была готова поклясться, что все остальные женщины в зале смотрели на неё с жалостью.

Она продержалась четыре занятия. Потом сказала себе, что пилатес — это скучно и это не её.

Потом она пошла на латину. Моника увидела яркую афишу в фитнес-клубе, и что-то в ней встрепенулось — желание двигаться, чувствовать ритм, быть сексуальной, как те девушки на видео в интернете, которые крутили бёдрами под зажигательную музыку, и у каждого мужчины в зале — включая судей! — отвисала челюсть.

Это была катастрофа.

Она пришла в студию, встала у станка (потому что сначала были основы, а основы — это нифига не кручение бёдрами; это чёртова база, которой у неё не было), и уже через десять минут поняла, что её координация отсутствует напрочь. Она путала лево и право, не могла запомнить связку из трёх движений, а когда дошло до изоляции, где необходимо отдельно двигать грудью и отдельно бёдрами, Моника посмотрела на своё отражение в зеркале и с ужасом поняла, что похожа не на сексуальную кошечку, а на робота, у которого отказали половина сервомоторов.

Тренерша с улыбкой говорила:

— Не стесняйтесь, дайте телу вести себя!

Моника давала. Тело вело себя как калека. Оно дёргалось, застревало, забывало, какую ногу куда ставить. Даже обычная восьмёрка бёдрами — та, которую, казалось, могли исполнить все женщины мира от рождения — давалась ей с таким трудом, что, глядя в зеркало, она слышала в голове только: «Кто это? Эта неуклюжая, зажатая девица — я?»

Она не пришла на второе занятие. И решила, что танцы — это не её, и вообще она предпочитает смотреть на них со стороны, а не участвовать.

К концу второй недели Моника чувствовала себя полным разочарованием. Она даже подумывала всерьёз записаться на курсы вязания — просто чтобы чем-то занять руки и голову и не чувствовать себя неудачницей. Вязание казалось безопасным. Никто не смотрел бы, как ты путаешь крючок и спицы и роняешь клубок на пол.

И вот, когда она уже почти смирилась с судьбой восьмидесятилетней старушки в теле семнадцатилетней девушки, в её жизнь снова ворвалась Лусия.

Они сидели в столовой на перемене, Моника ковыряла безвкусный салат и рассказывала о своих несчастьях, когда шатенка бесцеремонно сунула ей в лицо яркую, глянцевую брошюру.

— На, — сказала она, даже не потрудившись объяснить.

Моника взяла. Брошюра была цветной, с изображением театральной маски — трагической и комической — поверх которой красовалась надпись: «Центр искусств Пиа де Саррии объявляет кастинг на постановку «РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА».

— И ты хочешь попробовать? — спросила Моника, поднимая глаза на подругу.

— Нет, делать мне нечего, — фыркнула Лусия, откусывая свой сэндвич. — Я тебе предлагаю. Ты же ищешь себе хобби. Вот тебе хобби.

Дамиба нахмурилась, рассматривая брошюру. Внутри было расписание кастингов, список ролей — от главных до второстепенных, а также вдохновляющие цитаты из Шекспира. Имена учителей-режиссёров, требования к участникам, даты репетиций.

— Ты серьёзно? — переспросила она, отодвигая брошюру на край стола, будто та могла укусить.

— Абсолютно, — Лусия жевала, ничуть не смущаясь. — Ты любишь читать, у тебя хорошая память, ты даже выглядишь как Джульетта — тёмные волосы, вся такая трагическая.

— Я не выгляжу как Джульетта, — отрезала Моника, но рука уже перевернула страницу. — Ты сейчас это говоришь мулатке. И я не умею играть.

— А пилатес ты пробовала? И танцы? И где ты теперь? — Лусия подняла указательный палец. — Ну же, Мони. Худшее, что может случиться — тебя не возьмут. Но ты хотя бы попробуешь. И это уже будет больше, чем сидеть дома и думать о том, какая ты слабая и неуклюжая.

Моника поджала губы. Она ненавидела, когда Лусия была права. А сейчас она определённо была права.

— Театр, — протянула брюнетка, рассматривая список ролей. — Я никогда не думала о театре.

— Вот и подумай, — Лусия откинулась на спинку стула. — Кастинг в пятницу. У тебя четыре дня, чтобы подготовить монолог.

— Какой монолог? — у Моники округлились глаза.

— Джульетты, конечно, — подруга улыбнулась самой невинной улыбкой. — Я же говорю, ты похожа на неё. Трагическая любовь, запретные отношения, всё как у вас с Ламином.

— У нас не запретные, — возразила Моника, но пискнула как-то неуверенно.

— Официально — нет, — Лусия наклонилась. — Но помнишь, как всё начиналось? Фарук гонялся за тобой с ремнём? Нет, ну театр — это твоё. Готовь монолог у балкона. «О Ромео, почему же ты Ромео?» — и дальше по тексту.

Моника смотрела на брошюру, чувствуя, как в груди разрастается что-то странное. Лусия была права, чёрт возьми: худшее, что могло случиться — её не возьмут. Но если не попробовать, она так и останется сидеть в своей комнате, переживая по ночам, ища ответы в интернете и чувствуя себя ни на что не годной.

— В пятницу? — переспросила она, уже мысленно соглашаясь.

— В пятницу, — подтвердила Лусия. — Я пойду с тобой. С моральной поддержкой.

— Ты хочешь посмотреть, как я опозорюсь, — прищурилась Моника.

— И это тоже, — широко улыбнулась шатенка. — Но в основном — моральная поддержка. Обещаю не смеяться в голос.

Моника покачала головой, убирая брошюру в рюкзак.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Не за что, — усмехнулась Лусия. — А теперь доедай свой салат. Тебе нужно будет много энергии, чтобы выучить Шекспира за четыре дня.

Моника улыбнулась и поднесла вилку ко рту. Салат вдруг перестал быть безвкусным.

***

В пятницу Моника прошла кастинг. Вернее, не «прошла» — она отыграла свой кусок, вышла из актового зала с горящими щеками и пульсирующей в висках мыслью: «Это было ужасно. Это было просто ужасно».

Лусия ждала её в коридоре, прислонившись к стене с таким видом, будто сама только что пробежала марафон.

— Ну? — спросила шатенка, впиваясь в неё глазами.

— Я провалилась, — выдохнула Дамиба, прижимая ладони к пылающим щекам. — Я забыла текст в середине монолога. Я стояла и мычала целую вечность. Режиссёр смотрел на меня с таким сочувствием, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

Шатенка прищурилась.

— Ты забыла текст на три секунды. Я слышала через дверь. Это было не «мычание», это была пауза.

— Для меня это была вечность, — простонала Моника, сползая по стене.

Но самое странное случилось потом. Когда она выходила из зала, к ней подошли две девушки, которые тоже пробовались на роль Джульетты. Одна — высокая блондинка с идеальной осанкой, вторая — миниатюрная брюнетка с огромными глазами.

— Слушай, — сказала блондинка, и Моника внутренне сжалась, готовясь к удару. — А ты неплохо держалась. У тебя голос хороший, глубокий. И пластика.

— Правда? — Моника не поверила своим ушам.

— Правда, — кивнула вторая. — Я бы на твоём месте разревелась после такой запинки, а ты собралась и продолжила как ни в чём не бывало. Уважаю.

Они улыбнулись и ушли, оставив Монику в полном недоумении. Она перевела взгляд на Лусию. Та стояла с поднятой бровью и выражением лица «ну что я тебе говорила».

— Один раз — случайность, — сказала Моника, защищаясь. — Два — совпадение.

Но внутри уже теплился маленький, робкий огонёк надежды.

Понедельник тянулся как жевательная резинка. Моника не находила себе места — она то и дело проверяла телефон, хотя знала, что результаты огласят в актовом зале после уроков.

Лусия сидела рядом на занятии по истории и то и дело поглядывала на неё с таким видом, будто пыталась телепатически передать: «Успокойся, всё будет хорошо».

Моника не успокаивалась. Она прокручивала в голове каждое своё движение на кастинге, каждую интонацию, каждый вздох. Забытый текст. Слишком быстрая речь в начале. Слишком медленная — в конце. Она не попала в ритм. Она не попала в образ. Она...

— Моника, ты меня слушаешь? — голос учительницы прозвучал как гром среди ясного неба.

— Да, — соврала она, не имея ни малейшего понятия, о чём только что говорили.

Лусия прикрыла рот рукой, скрывая улыбку.

После уроков они двинулись в актовый зал. Народу было много — человек пятьдесят, не меньше. Те, кто пробовался на роли; те, кто просто хотел посмотреть; и те, кто пришёл поддержать друзей. Моника и Лусия заняли места в середине ряда, с краю, чтобы в случае чего можно было быстро сбежать.

— Мони, ты дрожишь, — заметила Лусия, кладя руку ей на колено.

— Это от холода, — соврала она.

— Здесь двадцать пять градусов.

— У меня проблемы с терморегуляцией.

Шатенка закатила глаза, но руку не убрала.

Позади них кто-то громко хлопнул сумкой по соседнему креслу, и знакомый голос произнёс:

— Чё как, девчонки? Идёте в актриски?

Моника обернулась. Кейн собственной персоной. На нём была та самая дурацкая шапка, которую он носил, когда хотел казаться крутым, и широкая улыбка, которая могла означать что угодно — от искренней радости до желания подколоть.

— Кейн, ты что здесь делаешь? — спросила старшая, искренне удивившись.

— Любопытно, — он пожал плечами, откидываясь на спинку. — Ламин сказал, что ты тут на кастинг ходила. Боялся, что ты с ума сойдёшь в одиночестве, вот и послал меня за компанию.

— Ламин послал? — у неё потеплело внутри.

— Ну, он сказал: «Присмотри за ней, она нервничает». А я подумал: да ладно, какая разница, я всё равно с пацанами не хочу тусить, там одного из них бросила девушка. Короче, драма.

— Дикий альтруизм, — хмыкнула Лусия.

— Я весь такой, — согласился Кейн, ничуть не смутившись.

На сцене начали объявлять второстепенные роли. Кормилица — какая-то полноватая девушка с десятого класса, которая, когда выходила на сцену, уже была похожа на няньку. Братья Монтекки — два другана, которые обнялись при объявлении так крепко, что у зрителей залпом возник вопрос, точно ли они братья по пьесе. Парень на роль Меркуцио — высокий, тощий, с нелепыми кудрями и голосом, похожим на скрип несмазанной двери.

Кейн начал угарать первым, когда объявили исполнителя роли Тибальта.

— Да он же ниже меня! — прошептал он, наклоняясь вперёд. — Какой из него грозный дуэлянт? Он же с виду пятиклассник, который испугается собственного отражения в тёмном коридоре!

— Кейн, прекрати, — прошипела Лусия, но без особой убеждённости.

— А Алехандро? — не унимался Кейн. — Слушай, я видел, как он на перемене репетировал свой монолог про королеву Маб. Он так старался изобразить эльфа, что чуть не улетел с третьего этажа.

— Кейн, ты врёшь, — выдохнула Лусия.

— Честное слово! — Кейн поднял руку, изображая клятву. — Он размахивал руками, прыгал с подоконника, и учительница испанского чуть инфаркт не схватила, когда он приземлился прямо перед её дверью. Говорит: «Я репетирую, сеньора, это искусство!» А она ему: «Искусство будет вызывать ваших родителей в школу, молодой человек!»

Моника представила эту картину — тощего кудрявого парня, вылетающего из-за угла с криком «Ти-би-би-би!» — и её прорвало. Она засмеялась — тихо, почти беззвучно, но так, что по телу пробежала судорога. Она закрыла лицо ладонями, пытаясь скрыть эту истерику, но плечи выдавали её с головой. Потому что это было слишком похоже на правду. Потому что она сама видела этого Алехандро в коридоре — он действительно ходил с таким видом, будто вот-вот взлетит.

— Девочки, — Лусия повернулась к ним, её глаза горели праведным гневом. — Вы что, с ума сошли? Люди стараются, выходят на сцену, а вы...

— А мы поддерживаем юные таланты, — вставил Кейн с самой серьёзной миной, которую только смог изобразить.

— Ты вообще идиот, — отрезала Лусия.

— Сама такая.

Следующими объявили исполнительницу роли Бенволио — девушку, которая, выйдя на сцену, споткнулась о ступеньку и чудом не улетела в оркестровую яму. Кейн издал звук, похожий на удушенный смех, и зажал рот рукой. Моника опустила голову, уткнувшись лбом в плечо подруги, и затряслась в беззвучной истерике.

— Я больше не могу, — простонала она, вытирая выступившие слёзы.

— Заткнитесь оба, — прошипела Лусия.

Она отвернулась к сцене, сделав вид, что не имеет к этим двум придуркам никакого отношения, но уголки её губ дрожали.

Когда объявили кормилицу, Кейн не выдержал.

— У неё голос как у моего учителя по математике, когда он устал объяснять теорему Пифагора в четвёртый раз! — выпалил он шёпотом, и Моника всхлипнула — на этот раз точно от смеси смеха и ужаса.

Лусия сдалась. Она махнула рукой и отвернулась к сцене, но её плечи тоже начали подрагивать.

— Вы оба — конченые люди! — сказала она тоном, не оставлявшим сомнений в том, что она имеет в виду что-то вроде «я вас обожаю».

На сцену вышел режиссёр — мужчина лет сорока, с небрежной бородкой и взлохмаченными волосами, в мятом пиджаке, который, казалось, видел лучшие времена ещё в прошлом веке. Он постоял у микрофона, обводя зал взглядом, и его лицо было непроницаемым.

— Спасибо всем, кто пришёл, — начал он, заставляя зал замолчать. — Второстепенные роли распределены, объявления вывешены на двери. А сейчас... — он сделал паузу, выдержал её ровно настолько, чтобы в зале повисло напряжение. — Я объявлю наших главных героев. Тех, кто будет играть Ромео и Джульетту.

В зале стало тихо. Так тихо, что Моника услышала, как где-то на заднем ряду кто-то нервно выдохнул.

— Интересно, кто будет Ромео?

— Кастинг был в четверг для них, — отозвался Кейн из-за спины. — Я краем уха слышал, что ничего более бездарного эта школа ещё не видела.

Лусия обернулась и уставилась на него с осуждающим выражением лица.

— Что? — возмутился парень. — Это не я сказал. Это наш учитель по литературе кому-то в коридоре жаловался. Говорил что-то про то, что у детей «нет ни пластики, ни понимания текста, ни чувства ритма».

— А мне казалось... — начала Моника.

— Я тоже удивлена, что здесь не учатся дети каких-нибудь актёров, — перебила Лусия, возвращаясь к теме. — Всё-таки школа элитная, родители спонсируют... Могли бы и отпрысков пристроить.

— Может, и учатся, — пожал плечами Кейн. — Но родство их не спасёт от бездарности. Если нет таланта — нет его. Гены — не панацея.

— Останется надеяться, что чей-нибудь кошелёк не порешает, — вздохнула Лусия, обводя взглядом зал. — Потому что если Ромео выберут по принципу «чей папа больше заплатил», спектакль можно будет закрывать, толком не открыв.

Моника хотела что-то сказать, но в этот момент режиссёр сделал шаг к микрофону, и она проглотила слова вместе с воздухом.

Сердце бешено колотилось. Она сжала край кресла и почувствовала, как Лусия положила ладонь на её руку.

— Всё будет хорошо, — прошептала та.

Моника кивнула, хотя внутри всё сжималось от страха и надежды, смешанных в такой пропорции, что она сама не могла разобрать, чего больше.

— Итак, — режиссёр развернул лист бумаги, и в зале воцарилась абсолютная, выжидающая тишина. — Объявляю актёрский состав на главные роли.

На сцену пригласили Марка Вискарра.

Режиссёр произнёс его имя — и зал взорвался. Девчонки с первых рядов завизжали так, будто на сцену вышел сам Тимоти Шаламе. Кто-то свистнул, кто-то захлопал, а группа парней с правого фланга — видимо, его друзья — принялась толкать своего приятеля в спину, пока тот не взлетел по ступенькам, даже не глядя под ноги.

Марк Вискарр — Моника слышала эту фамилию раньше, но никогда не видела его вживую. Он был из тех, кто появляется в школьных коридорах с видом хозяина жизни, который зашёл проведать своё хозяйство. Высокий, под два метра, с широкими плечами, тёмными, чуть вьющимися волосами, уложенными в небрежный художественный беспорядок, и скулами, которыми можно было резать хлеб. Он вышел на сцену, засунув руки в карманы джинсов, и на губах появилась ленивая ухмылка.

Со стороны он казался самоуверенным плейбоем. Слишком красивым, слишком расслабленным, слишком довольным собой.

— Знаешь что-нибудь про него? — шепнула Моника, наклоняясь к Лусии.

— Марк Вискарр, — ответила та, не сводя глаз со сцены. — С нашей параллели. Раньше он в элите был.

— И сейчас он Ромео? — Моника не могла скрыть скепсиса. — Этот тип похож на того, кто скорее вгонит Джульетту в гроб, чем будет под окнами серенады петь.

— Зачётный парень, — неожиданно подал голос Кейн из-за спины. — Он баскетболист. Играет жёстко. И тот момент, когда он послал нашего учителя физры, был эпичен.

— Кейн, ты только что назвал «эпичным» то, что студент нахамил преподавателю? — Моника обернулась к нему с поднятой бровью.

— А что такого? Тот козёл заслужил.

— Вы оба козлы! — вынесла вердикт Лусия, возвращаясь взглядом к сцене. В её голосе, однако, не было уверенности. — Не нравится он мне. Слишком... пафосный. Такие обычно или нарциссы, или психопаты. Или и то и другое сразу.

— Оптимистка ты наша! — хмыкнул Кейн.

Режиссёр поднял руку, призывая зал к тишине, и повернулся к своему листку. Моника замерла. Всё — смех, шутки, перешёптывания — вылетело из головы, когда она услышала своё имя.

— И на роль Джульетты... — режиссёр сделал паузу. — Моника Дамиба.

Зал загудел.

Это был не взрыв — не то единодушное «ура», которое сопровождало выход Марка. Это был гул, состоящий из множества разных голосов. Где-то на задних рядах кто-то удивлённо выдохнул, где-то зашушукались девочки, которые, видимо, тоже пробовались на эту роль и теперь переваривали поражение. Кто-то захлопал — искренне, но без особого энтузиазма. Кто-то, наоборот, скрестил руки на груди и неодобрительно покачал головой.

Моника почувствовала, как к лицу приливает кровь. Ладони мгновенно стали влажными, сердце заколотилось быстрее, а ноги — эти предательские ноги, которые ещё минуту назад твёрдо стояли на полу, — вдруг стали ватными.

— Вставай, — прошептала Лусия, подталкивая её локтем. — Иди. Ты справишься.

— Я не...

— Иди, — уже громче сказала подруга, что заставило Монику подняться, сама не понимая как.

Она двинулась к сцене, чувствуя на себе сотни глаз. Каждый шаг казался километром. Кто-то протянул руку, чтобы похлопать её по плечу — она не узнала лицо. Кто-то свистнул, но она не поняла, одобрительно или нет.

В ушах шумело.

Она поднялась на сцену, и режиссёр — его лицо вдруг стало близким, реальным, с мелкими морщинками вокруг глаз и усталыми складками у рта — шагнул к ней.

Мужчина протянул руку, и девушка пожала её, стараясь не показать, как сильно дрожат пальцы.

— Поздравляю, — сказал режиссёр негромко, только для неё. — У вас хорошие данные. Не подведите.

— Я постараюсь, — выдавила Моника.

В этот момент сбоку подошёл Марк. Он протянул ей руку, когда режиссёр уже шагнул к микрофону, чтобы что-то сказать залу.

— Поздравляю, Джульетта.

Его ладонь была большой, тёплой и совершенно сухой — в отличие от её собственной, липкой от волнения. Брюнетка пожала её, стараясь вложить в рукопожатие как можно больше уверенности.

— Спасибо, — ответила она ровно, глядя ему в глаза.

Он был красив. Это было невозможно отрицать. Не той мальчишеской красотой, которую она иногда видела в Ламине, когда тот сбрасывал усталость и улыбался чему-то смешному. Другая красота — взрослая, опасная, та, которая обещает проблемы и выполняет обещания.

— Буду рад поработать с тобой, — сказал Марк, и его улыбка стала шире.

— Взаимно, — ответила она, хотя внутри не была уверена ни на йоту.

Режиссёр говорил что-то в зал — про репетиции, про расписание, про костюмы и декорации. Моника слушала вполуха, краем сознания отмечая, что её роль — это не шутка, что теперь у неё будут обязательства, и текст нужно будет учить, и ходить на репетиции, и делать это всё всерьёз.

Марк, стоя рядом, чуть наклонился к ней — так близко, что она почувствовала запах его парфюма.

— Ты, наверное, слышала про меня, — сказал он вполголоса, не глядя на неё — только в зал, только на зрителей с той же улыбкой. — Не верь половине. Вру, не верь ничему.

Моника не знала, что ответить, и молчала, глядя прямо перед собой.

— И ещё, — он чуть повернул голову, и теперь его взгляд был обращён прямо на неё. — Твой парень... у меня же не будет проблем?

Моника вздрогнула. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще.

Она могла бы ответить колкостью. Могла бы холодно отшить его прямо здесь, на сцене, под взглядами полусотни зрителей. Могла бы сказать: «Не твоё дело» или «Это тебя не касается». Но что-то в его интонации заставило её задержать дыхание и посмотреть на него внимательнее.

Он смотрел на неё спокойно, даже чуть устало, будто этот вопрос был не частью флирта, а просто... проверкой. Прояснением границ.

— У тебя будут проблемы, если ты их создашь,— ответила Моника ровно. — Я не собираюсь делать ничего, что могло бы их создать. И надеюсь, ты тоже.

Марк чуть склонил голову, рассматривая её.

— То есть мы просто работаем,— уточнил он. — И никаких...

— Никаких, — перебила она твёрдо. — Я здесь ради спектакля. Не ради интриг или драм. И да, я люблю своего парня. Если ты готов к этому — мы отлично сработаемся. Если нет...

Она сделала паузу, давая ему возможность вставить слово, но он молчал, и она продолжила:

— Если нет, лучше скажи сейчас. Режиссёр ещё может найти замену.

Марк усмехнулся.

— Острые коготки. Ладно, Джульетта. Договорились. Работаем.

Он протянул ей руку. Моника секунду поколебалась, потом пожала её. Коротко, крепко, глядя прямо в глаза.

Режиссёр, закончив объявления, повернулся к ним и одобрительно кивнул — видимо, заметил, что его главные актёры уже нашли общий язык. А может, ему было всё равно. Главное, чтобы играли.

Моника отошла на шаг, чувствуя, как напряжение в плечах начинает понемногу отпускать. Разговор с Марком вышел не таким страшным, как она ожидала. Он был... нормальным. Странным, самоуверенным, но в глубине — словно бы уставшим от собственной репутации.

Она не собиралась ему доверять. И не собиралась расслабляться. Но, по крайней мере, границы были обозначены чётко, и он их принял.

Краем глаза она заметила, как Лусия и Кейн с тревогой переглядываются в зале. Моника чуть качнула головой: всё нормально, не лезьте. Шатенка недовольно поджала губы, но кивнула.

Марк, тем временем, отошёл к краю сцены, переговариваясь с кем-то из друзей.

Дамиба знала, что первое впечатление бывает обманчиво. И что элита — даже бывшая — не становится хорошими людьми просто потому, что их королеву выгнали.

Но, может быть, не все они были кончеными.

Может быть, некоторые просто... заблудились.

— Ну наконец-то, — Лусия подскочила, увидев Монику. — Ты там рыдала или молилась?

— И то, и другое, — криво усмехнулась Моника.

Лусия молча раскрыла объятия, и Моника уткнулась ей в плечо. Запах сладких духов и тепло подруги заставили ком в горле чуть-чуть отпустить.

— Всё будет хорошо, дурында, — тихо сказала Лусия, гладя её по волосам.

Кейн хлопнул себя по коленям и встал.

— Так, нежности в другом месте. Мы идём гулять. Да, Моника?

Он не спрашивал. Он схватил сестру за плечи и буквально вытолкал её в коридор. Лусия подхватила сумку и пошла следом, закрывая дверь.

Они не успели сделать и трёх шагов.

Из-за поворота вынырнули две девчонки из параллельного класса. Моника не сразу вспомнила их имена — что-то вроде Алиса и Камилла, вечные прилипалы к мальчикам, везде сующие свой нос.

— О, смотри, — одна из них заметно улыбнулась. — Сама скромность пожаловала.

— Моника, привет, — вторая, черноволосая, встала прямо на пути. — Слышали, у тебя всё пучком? Как всегда получила своё?

— Идите вы нахуй, — спокойно сказала Лусия, даже не сбавляя шага. — С дороги, сучки.

Девчонки переглянулись и синхронно шагнули вперёд.

— А ты вообще молчи, Лусия, — процедила блондинка. — Ты её подружка-наседка. Без неё хоть что-то представляешь?

— Больше, чем вы обе вместе взятые, — усмехнулась Лусия, но блондинка уже не слушала.

Она перевела взгляд на Монику, и улыбка стала совсем другой.

— Слышали про спектакль? — спросила черноволосая. — Ты, говорят, на Джульетту напросилась. Ямаль придёт смотреть, как ты на сцене корчиться будешь? Или он уже нашёл кого-то поинтереснее?

— Она не достойна этой роли, — подхватила блондинка. — Кто ты вообще такая, Моника? Никто. Твоё место — в массовке, среди декораций.

— Завались, Алиса, — сказала Дамиба, но голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

— О, заговорила, — черноволосая шагнула ближе. — Слушай, мы тебе по-хорошему говорим. Откажись. Найди себе другое занятие. А то будешь позориться перед всей школой, а потом плакать в подушку.

Моника открыла рот, но не успела ничего сказать.

Потому что они бросились на неё.

Сразу две. Сжимая кулаки с острыми ногтями, направленными в лицо.

Девушка инстинктивно отшатнулась назад, споткнулась о свою же ногу и полетела бы на пол, если бы Кейн не схватил её за плечи и не оттащил в сторону одним резким движением.

— Успокойтесь, — рявкнул он, заслоняя сестру собой.

Но Лусия уже оказалась перед девчонками.

Она стояла, широко расставив ноги, и смотрела на них сверху вниз, хотя была примерно одного роста.

— Вы, суки, вообще страх потеряли? На людей бросаетесь, потому что вам роль не дали? Камилла, ты даже пробоваться не пришла, потому что у тебя голос как у чайки, которой лапу прищемили. А ты, Алиса, ты бы вообще на сцену не вышла — побоялась бы, что твои сиськи перекосятся от света софитов.

— Что ты сказала? — взвизгнула блондинка.

— А то и сказала, — Лусия не моргнула и глазом. — Вы два бездаря, которые ничего в жизни не добились, кроме умения языками чесать. Моника талантливее вас в сто раз. У неё хотя бы душа есть. А у вас — пустота и зависть.

Черноволосая дёрнулась вперёд.

— Да пошла ты, Лусия! Ты вообще никто! Ты даже парня нормального не можешь найти!

— Вот это проблема! Зато я хотя бы не торгую собой за внимание, — усмехнулась Лусия. — А вы что делаете? Под юбку к каждому парню лезете. Позорище.

Блондинка взбесилась.

Она не стала кричать. Она просто бросилась.

Одним резким движением она вцепилась ногтями в плечо Лусии, а второй рукой полоснула по щеке. Длинный острый ноготь чиркнул по коже наискось, от скулы к подбородку.

Лусия охнула. Прижала ладонь к лицу. Кровь выступила мгновенно.

— Да твою мать, когда меня перестанут резать в этой школе? — выдохнула она, но Кейн уже оказался между ними.

Он не ударил. Он просто развёл их за плечи, как нашкодивших котят, и встал перед Алисой в полный рост. Пятнадцать лет, а уже шире в плечах, чем многие старшеклассники.

— Попробуйте, — сказал он очень тихо. — Попробуйте то же самое мне сказать в лицо. Я не Лусия и терпеть не буду.

Алиса попятилась.

Камилла ещё держалась, хотя губы у неё дрожали.

— Мальчик, ты вообще не в теме, — процедила она, пытаясь взять себя в руки. — Ты бы спросил у своей сестры, как она роль получила. Может, она расскажет. Ламин Ямаль хорошо устроил? Если ему нормально сосать, то всё достаётся запросто? Даже Джульетта.

Кейн не моргнул.

Он сделал шаг вперёд, и Камилла — сама не заметила как — отступила на два назад и упёрлась спиной в стену.

— Давай сейчас спокойно поговорим, — сказал Кейн тем же тихим голосом. — Поговорим о том, как вас имел Гилье в туалете. Обеих по очереди. Я подробности помню — хочешь, при всех расскажу?

Камилла побелела так, что веснушки стали похожи на грязь.

— Ты... ты откуда...

— Валите, — перебил Кейн.

Они ушли, не оглядываясь. Каблуки застучали по плитке и затихли за поворотом.

Коридор опустел.

Лусия убрала руку от щеки. Крови было немного, но царапина выглядела мерзко.

— Откуда ты, блядь, знаешь про Гилье? — спросила она, вытирая щеку. — Он реально их имел?

— Понятия не имею, — пожал плечами Кейн. — Тыкнул пальцем в небо.

— В смысле? — не поняла Моника.

— А в том смысле, что каждая девчонка в этой школе спала с Гилье, — Кейн сунул руки в карманы джинсов и криво усмехнулся. — Вот вы знаете тех, кто не спал?

Лусия моргнула.

Потом медленно подняла руку. Моника автоматически повторила за ней.

Кейн посмотрел на две поднятые руки. Потом перевёл взгляд на пустой коридор, куда сбежали девчонки.

— Святоши, — сказал он и закатил глаза.

***

Кухня пахла мясом.

Кейн орудовал вилкой так, будто его неделю не кормили, отправляя в рот кусок за куском. Ламин сидел напротив, с более спокойными манерами, но ел с видимым аппетитом. На столе чадила сковорода, на которой пять минут назад шипели стейки, и стояли две бутылки с соусом — Кейн взял обе.

Моника сидела сбоку, пристроившись на краю стула, и держала в руках ватку с перекисью.

— Не дёргайся, — сказала она.

— Я не дёргаюсь, — ответила Лусия, но тут же дёрнулась, когда ватка коснулась её щеки. — Ай, блин.

Моника вздохнула и аккуратно промокнула царапину. Ранка выглядела уже не так страшно, как в школе, но всё равно была красной и противной — ноготь прошёл глубоко.

— Сиди смирно, — сказала брюнетка. — И не шипи.

— Я не шиплю, я выражаю эмоции, — буркнула Лусия. — Это разные вещи.

Кейн хмыкнул с набитым ртом и полез за новой порцией стейка.

— Ты бы закрывала рот, когда жуёшь, — сказала Моника, не глядя на брата.

— Ты бы обрабатывала рану, когда лечишь, — парировал Кейн и отправил в рот ещё кусок.

Лусия покосилась на него, потом на Ламина, потом снова на Монику.

— Вы вообще представляете, что это было? — сказала она, повышая голос. — Они в нас вцепились как две бешеные кошки.

— Из-за ревности, — спокойно заметил Ламин, нарезая стейк. — Кто-то получил то, чего они хотели. Вот и бесятся.

— Ага, — кивнула Лусия, пока Моника прикладывала к её щеке свежую ватку. — Только они не хотели эту роль. Они вообще на кастинг не приходили. Им просто не нравится, что Моника что-то делает лучше них.

— По-моему, ты справилась отлично, — заметил Кейн, жуя. — До того момента, пока тебе морду не расцарапали.

— Заткнись, — беззлобно сказала шатенка. — Ты тоже хорош. Чуть не подрался с девчонками, мощь.

— Я знаю, — ухмыльнулся младший и потянулся за соусом.

Моника молчала, сосредоточенно заклеивая царапину пластырем. Она старалась не смотреть на Ламина — не потому что злилась, а потому что всё ещё прокручивала в голове ту сцену в коридоре. Как они на неё бросились. Как Лусия заслонила её собой. Как Кейн выдернул её из-под удара.

И слова Камиллы. Эти слова...

— Ты какая-то задумчивая, — заметила подруга, пока Моника расправляла край пластыря.

— Да так, — отозвалась Моника. — Просто обеспокоена.

— Чем? — Кейн оторвался от стейка и уставился на сестру.

Моника помолчала секунду, потом убрала руки от щеки подруги и посмотрела на стол.

— Тем, что они сказали, — призналась она. — Про роль. Что я её не заслужила. Что кто-то другой должен был её получить. И мне вдруг показалось... а вдруг они правы?

Лусия открыла рот, но Моника её перебила:

— Я знаю, что они завидуют. Но всё равно. Эта мысль засела. Вдруг меня действительно взяли не потому, что я лучше всех читала монолог. А просто потому, что меня все знают. И из-за Ламина в том числе.

Ямаль, который до этого момента спокойно нарезал стейк, замер с вилкой на полпути ко рту. Его брови медленно поползли вверх. Он перевёл взгляд с Моники на Лусию, потом на Кейна, потом снова на Монику, явно пытаясь уловить логическую связь между тем, что он только что услышал, и тем, что происходит.

— В смысле — из-за меня? — переспросил он, откладывая вилку.

— Одна из тех стерв заявила, что Моника получила роль, потому что сосёт тебе. И что ты из-за этого всё для неё устраиваешь.

Ламин застыл. Его лицо вытянулось в выражении, которое нельзя было назвать иначе как «чистое, незамутнённое недоумение». Он медленно переваривал услышанное, моргал, открывал рот, закрывал, потом снова открывал.

— То есть эта девица считает, что я... звоню в школу? Или режиссёру? И говорю: «Поставьте мою девушку на главную роль, потому что она делает мне очень приятно, и я этого не забуду»?

— Именно, — кивнула Лусия.

Парень помолчал секунду, потом откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел в потолок.

— Знаешь, я, конечно, понимаю, что вы все переживаете. Но если честно, я не знал, что мой член обладает таким могуществом. Видимо, у него есть скрытые таланты, о которых я даже не подозревал.

Моника поперхнулась воздухом.

Кейн замер с вилкой на полпути ко рту и медленно перевёл взгляд на Ламина.

— Что? — переспросила она.

— Ну, — Ламин развёл руками, не переставая улыбаться. — Судя по тому, что сказала та девчонка, достаточно просто им воспользоваться, и любые роли твои. Судя по тому, что я услышал, мой член работает в отделе по связям с общественностью. Или в художественном совете. Распределяет роли в театральных постановках. Я горжусь им. У него, видимо, большое будущее в искусстве.

— Я сейчас умру, — прохрипел Кейн, давясь смехом и мясом одновременно. — Я реально умру.

— Вот и отлично, — парировал Ламин, не меняя выражения лица. — Будешь знать, что твой брат добился успеха не только в футболе, но и в культурной жизни страны. Моими гениталиями, если быть точным.

Моника медленно закатила глаза.

— Ты идиот.

— Просто шучу, — Ламин поднял руки. — Чтобы разрядить обстановку. Моника, ты как?

— Нормально, — сказала она. — Немного трясёт. Но нормально.

— Ты молодец, — сказал он. — Держалась хорошо. И знаешь, я ни секунды не сомневался, что тебя утвердят на главную роль.

Моника моргнула.

Это было неожиданно. В последнее время от него почему-то чаще слышались подколы и скептические замечания про «школьную самодеятельность», чем что-то тёплое.

— Правда?

— Правда, — кивнул Ламин. — Ты умеешь быть убедительной. Даже когда не стараешься. Так что не слушай никого. Ты заслужила.

— Спасибо, — Дамиба опустила глаза. — Но я правда не уверена.

— В чём? — Кейн отодвинул пустую тарелку.

— Да во всём, — выдохнула она. — В этой роли. В том, что я могу её сыграть. Вообще в том, что я что-то могу.

Девушка помолчала, собираясь с мыслями.

— Мне кажется, что меня взяли просто потому, что я многое сделала для школы в начале этого года, — сказала она наконец. — Когда разобралась с Алекс и всей этой системой. После этого все смотрят на меня как на... не знаю. Героиню. Учителя меня любят. Директор руку пожимает. А вдруг они просто отдали мне роль потому что я «своя»?

Она подняла глаза и обвела всех взглядом.

— Я просто хочу знать, что я заслуживаю этого сама. Не как награду за прошлое. А как...

Она не договорила.

Ламин откинулся на спинку стула и громко выдохнул.

— Господи, — сказал он, возводя глаза к потолку. — Скажите кто-нибудь, что она дура. Очень вас прошу.

Брюнетка замерла.

— Моника, — Лусия, не меняя позы, с пластырем на щеке, посмотрела на неё внимательно и серьёзно. — Ты дура.

— Что? — Моника перевела взгляд с одного на другого.

— Дура, — повторила подруга спокойно. — Ты не получила эту роль из-за какой-то там ситуации с Алекс.

— Подтверждаю, — вставил Кейн.

— Да вы издеваетесь, — сказала она, переводя взгляд с Лусии на Кейна и обратно. — Вы серьёзно считаете, что Марка взяли на роль Ромео, потому что он не популярен? Или потому что у него нет связей?

Она сделала паузу и добавила с вызовом:

— Его взяли, потому что он красивый и харизматичный. И плевать, что он из элиты. Плевать, что он был в свите Алекс. У него есть то, что нужно для этой роли. И у меня, может быть, тоже есть. Но я хочу знать, что это моё, а не придаток к чьей-то фамилии.

Ямаль, который до этого момента слушал с лёгкой улыбкой, вдруг напрягся. Его брови чуть сдвинулись к переносице, и он переспросил:

— Что за Марк?

— Марк Вискарр, — ответила Лусия, не глядя на Ламина. — Тот, кого утвердили на роль Ромео.

Она помолчала секунду, потом добавила с плохо скрываемым раздражением:

— Был в кругу Алекс, но не самым близким. С очень наглой рожей и взглядом, который говорит: «Я знаю, что я круче всех вас, и мне плевать, что вы об этом думаете».

— То есть... приятный тип, — сухо заметил футболист.

— Не сказала бы, — фыркнула Лусия. — Выглядит как самоуверенный придурок. Улыбается так, будто знает про тебя что-то, чего не знаешь ты сам. И весь такой расслабленный, рука в кармане, типа «я здесь случайно, но вы все равно меня обожаете». Мне он не нравится. Совсем.

— Зато ты бы видел его внешность, — неожиданно подал голос Кейн.

Ламин медленно перевёл взгляд на брата. Моника тоже. Лусия просто замерла с открытым ртом.

Кейн, кажется, не заметил ничего.

— Он высокий, под два метра, — продолжил он с энтузиазмом, жестикулируя. — Плечи — просто пиздец, такие широкие, что в дверь боком входит. Волосы тёмные, знаешь, этот эффект «я только что встал с кровати, но выгляжу как с обложки». Челюсть квадратная, скулы острые, глаза тёмные, с такой наглой искрой... И он баскетболист, между прочим. Играет жёстко, агрессивно, но при этом пластичный как кошка. Я такого на площадке в нашей школе давно не видел...

Он затих.

Потому что до него наконец дошло.

Потому что Ламин смотрел на него с выражением, которое нельзя было назвать иначе как «ты сейчас серьёзно, брат?».

Кейн открыл рот, закрыл его, потом перевёл взгляд на Монику, которая застыла с поджатыми губами и очень белым лицом. Потом на Лусию, которая смотрела с осуждением.

— Я... — начал Кейн и осекся.

— Ты что, только что описывал его так, будто сам собираешься с ним на свидание? — прищурилась Лусия.

— Отвали, — буркнул Кейн, и его уши порозовели. — Я просто описал объективно. Внешность — это факт. Нельзя же отрицать очевидное.

— Можно, — отрезал Ламин. — Легко. Особенно когда речь идёт о парне, который будет играть любовника моей девушки на сцене.

Моника почувствовала, как у неё внутри всё сжалось. Она медленно подняла глаза на него.

Ямаль не выглядел злым. Но его взгляд — этот тяжёлый, изучающий взгляд — теперь был направлен на неё.

— И что ты о нём думаешь? — спросил он, не сводя с девушки глаз.

— Я пока не знаю, — ответила Дамиба осторожно. — Мы почти не общались. Не грубил и не навязывался. Вроде норм, а вроде и не знаю.

Она сделала паузу, потом добавила виновато:

— Он спросил про тебя.

— О, — заметил Ламин, и его брови поднялись.

— Я сказала, что проблем не будет, если он их не создаст, — быстро добавила Моника. — Сказала, что мы просто работаем. И он согласился, кивнул и пожал руку.

— Как мило, — протянул Ламин.

Лусия, почувствовав, что напряжение в комнате сгущается, попыталась сменить тему:

— Главное, что Монику утвердили. А это самое важное. А этот Марк — он же просто партнёр по сцене, не больше.

— Партнёр по сцене, — повторил Ламин задумчиво, словно пробуя эти слова на вкус. — Который будет играть Ромео. А она — Джульетту.

— Ну да, — кивнула Моника, чувствуя, как её ладони становятся влажными.

Парень помолчал несколько секунд, потом спросил — как бы невзначай, как бы между прочим, но его пальцы, лежащие на столе, чуть сжались в кулак:

— И вы будете целоваться? По пьесе?

Тишина накрыла кухню, и Моника почувствовала, как пересохло в горле.

— Ламин...

— Это простой вопрос, — сказал он. — В «Ромео и Джульетте» есть сцены с поцелуями. Я правильно помню?

— Да, — тихо сказала Моника. — Есть.

— И что, по задумке режиссёра, вы будете это делать? Целоваться?

Моника сжала пальцы в замок.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Мы ещё не обсуждали. Но в театре часто используют сценические поцелуи. Это не по-настоящему. Это... работа.

— Работа, — кивнул Ламин, и его челюсть чуть напряглась.

Лусия, чувствуя, что ещё немного — и атмосфера станет совсем взрывоопасной, решила вмешаться:

— Ламин, в профессиональном театре актёры целуются на сцене постоянно. Это не значит, что они изменяют своим партнёрам.

— Я знаю, — ответил он ровно. И добавил, пожав плечами: — Но это не профессиональный театр. Это школьная самодеятельность. И мне как-то не сильно улыбается перспектива смотреть, как моя девушка целуется с каким-то баскетболистом.

Моника наклонила голову.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — Ламин откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Я не запрещаю. Я просто говорю, что мне это не нравится. Есть разница.

— Ну, спасибо, что разрешил, — она почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. — И что значит «школьная самодеятельность»? Что моя игра ничего не стоит, потому что это не Бродвей?

— Я этого не говорил.

— Ты сказал «школьная самодеятельность», — отрезала Моника. — Как будто это что-то второсортное и недостойное внимания. И ревности мировой звезды футбола в том числе.

— Я не ревную, — Ямаль чуть повысил голос. — Я просто констатирую факт. У вас там будет сцена, где вы должны будете изображать страсть. И мне это не нравится.

— Изображать страсть, Ламин! — Моника встала из-за стола. — Это называется ИГРАТЬ. Там всё понарошку.

— Ага, — кивнул он. — Понарошку. Как и ваши репетиции. Как и то, как вы будете смотреть друг другу в глаза и шептать нежности. Всё понарошку.

— Ты что, боишься, что я влюблюсь в Марка? — брюнетка прищурилась.

— Я боюсь, — Ламин поднялся следом, и стул с грохотом отъехал назад. — Что ты не понимаешь, как это выглядит со стороны. Ты идёшь играть влюблённую девушку с другим парнем. Который явно не дурак и умеет производить впечатление. И ты говоришь мне, что я не должен ничего чувствовать по этому поводу?

— А что ты должен чувствовать? — Моника скрестила руки на груди. — Что я должна сделать? Отказаться от роли потому что у моего парня комплексы?

— У меня нет комплексов! — рявкнул Ламин.

— Есть! — крикнула она в ответ. — Огромные! Ты не можешь смириться с тем, что у меня есть что-то своё, не связанное с тобой! Что я могу быть не просто «девушка Ламина Ямаля», а Моника Дамиба.

— При чём здесь это?

— При том! — брюнетка шагнула к нему. — Ты сейчас ведёшь себя как собственник. Как будто я твоя вещь, которую ты никому не дашь трогать.

— Я не говорил, что ты вещь.

— Ты говоришь это своим тоном, — она ткнула пальцем ему в грудь. — Своим взглядом. Своим «мне это не нравится». А знаешь что? Мне тоже много что не нравится. Мне не нравится, когда ты уезжаешь на игры и я не знаю, вернёшься ли ты в хорошем настроении. Мне не нравится, когда вокруг тебя эти модели и певицы, которые смотрят на тебя как на кусок мяса. Мне не нравится, когда я должна делать вид, что меня это не волнует, потому что «это твоя работа». Но я молчу, Ламин. Я молчу и улыбаюсь и говорю, что всё хорошо. Потому что доверяю тебе.

Она перевела дыхание.

— А ты мне? Ты мне доверяешь?

Ламин молчал. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах заходили желваки.

— Я тебя спрашиваю, ты мне доверяешь?

— Доверяю, — выдавил он с трудом.

— Тогда почему я должна отказываться от того, что для меня важно? Почему я должна доказывать, что могу играть на сцене, не влюбляясь в каждого своего партнёра?

Ламин молчал. Стоял, опустив плечи, и смотрел в пол, и Моника видела, как он борется сам с собой. Он глубоко вздохнул — так, что плечи поднялись и опустились. Потом поднял на неё глаза.

— Ты права, — сказал он с хрипотцой. — Ты абсолютно права. А я... я просто придурок.

Моника моргнула, не ожидая такой быстрой капитуляции.

— Что?

— Я сказал, я придурок, — повторил он, делая шаг к ней. — Ревную тебя к какой-то роли. К какому-то баскетболисту, которого даже не видел. Веду себя как собственник. Как будто ты не имеешь права на свою жизнь, на свой театр, на свою Джульетту. И я тут подумал... А ревновать-то мне и не к чему.

Она замерла, не понимая, куда он клонит.

— Что?

— Ну, я лучше всех. Чем этот Марк может быть лучше меня?

Моника открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов.

— Я серьёзно, — продолжил он, делая шаг к ней. — Он, конечно, красивый, с квадратной челюстью и широкими плечами. Но ты видела мою карьеру? Ты видела, как я играю? Ты видела, что я делаю на поле? Этот парень — просто школьная звезда. А я...

Он не договорил, потому что Моника рассмеялась.

— Ты невыносим, — сказала она, качая головой.

— Я знаю, — кивнул Ламин. — Я лучший ещё и в этом.

Он подошёл ближе, взял её лицо в ладони и посмотрел прямо в глаза.

— Моника, я ревнивый идиот. Это правда. Но я не настолько тупой, чтобы не понимать очевидного. Ты — самая талантливая девушка из всех, кого я знаю. Ты получила эту роль не потому, что я твой парень. Ты получила её, потому что ты лучше всех. Потому что, когда ты читаешь этот дурацкий монолог у балкона, у меня сердце останавливается.

— Ты не слышал мой монолог, — тихо сказала она.

— Я слышал, как ты репетировала, когда думала, что я сплю, — усмехнулся Ламин. — И это было чертовски круто. Так что... извини. Я был мудаком.

— Был? — уточнила она с притворным сомнением.

— Ещё есть, — признал он. — Но я работаю над собой.

Она не выдержала. Шагнула вперёд и уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя, как его руки смыкаются вокруг неё — крепко, надёжно.

Где-то сбоку кашлянул Кейн.

— Ну всё? — спросил он. — Мы закончили? Потому что у меня стейк совсем остыл.

Лусия толкнула его локтем.

— Заткнись и не мешай, — прошипела она. — Это лучше любого кино.

— Я серьёзно, — не унимался Кейн. — Может, мне чипсов принести?

***
Ламин такой ревнивец))

(tg: spvinsatti)