Ледяной сапфир - сладкая малина | Lamin Yamal

Тишину салона нарушало только прерывистое дыхание и приглушённый шум двигателя, работающего на холостых оборотах. Чёрный внедорожник стоял в тени огромного дерева, вдали от фонарей, но даже в полумраке было заметно, как медленно затягиваются испариной стёкла.

На заднем сиденье Ламин сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на Монику тяжёлым, мутным от желания взглядом. Она сидела на нём верхом, уткнувшись носом в его шею, вдыхая терпкий запах кожи, от чего внутри всё сжималось и сладко ныло.

Его руки не могли остановиться. Пальцы впивались в её бёдра, сжимали ягодицы, проминали упругую плоть сквозь тонкую ткань платья. Он приподнимал её и снова опускал, насаживая на себя, задавая медленный, тягучий ритм. Из горла девушки вырывались приглушённые стоны, которые он тут же ловил губами, врываясь языком в её рот. Он целовал её жадно, глубоко, со смачным влажным звуком, облизывал её губы, прикусывал нижнюю, пока она не начинала тихо постанывать от боли и удовольствия.

— Ламин... — выдохнула она, отрываясь от его рта и запрокидывая голову. — Ты так... я так тебя хочу...

В ответ он лишь рыкнул и впился поцелуем в её открытую шею, одновременно задирая подол её платья выше, оглаживая горячую кожу. Одна его ладонь скользнула по позвоночнику вверх, нащупывая застёжку бюстгальтера.

В какой-то момент Моника, движимая внезапным порывом, медленно сползла с его колен. Она опустилась на колени на мягкий коврик салона, между его широко разведённых ног. В салоне было темно, лишь тусклый свет с улицы пробивался сквозь запотевшие окна, очерчивая её силуэт и блеск широко раскрытых глаз.

Она посмотрела на него снизу вверх. Даже спустя столько раз, когда они уже давно изучили тела друг друга, этот момент всегда заставлял её внутренности сжиматься от странной смеси желания и смущения. Она видела его возбуждение, тугой бугор под ширинкой джинсов, и каждый раз её дыхание сбивалось.

Парень протянул руку, убрал прядь волос с её лица, заправил за ухо. Его пальцы задержались на её щеке, поглаживая скулу. В этом жесте была нежность, резко контрастирующая с его тяжёлым, хищным взглядом.

— Иди ко мне, — прошептал он хрипло.

Моника сглотнула, опустила глаза и потянулась к пуговице на его джинсах. Пальцы дрожали, и она мысленно выругалась. Пуговица поддалась не сразу, но когда ширинка наконец расстегнулась, она облегчённо выдохнула. Ещё одно движение — и она стянула край боксеров, освобождая его.

Он был тяжёлым и горячим в её ладони. Моника обвела пальцами, изучая, чувствуя, как пульсирует под кожей кровь. Она перевела взгляд на Ламина. Он смотрел на неё, приоткрыв рот, а в его глазах была такая концентрация желания, что у неё перехватило дыхание.

Брюнетка наклонилась и взяла его в рот.

Первое касание языком заставило его выгнуться. Его рука тут же опустилась ей на затылок, пальцы запутались в волосах, но не давили — лишь гладили, поглаживали, поощряли. Моника водила языком, пробовала, прислушивалась к его реакциям. Она слышала его прерывистое дыхание, глухие стоны, которые он пытался сдерживать, и от этого по её телу разбегались мурашки. Она чувствовала себя такой... могущественной.

Она старалась. Правда старалась. Сжимала губы, старалась расслабить горло, но когда головка упиралась в нёбо, а он инстинктивно подавался бёдрами навстречу, её тут же выталкивало наружу. Рефлекс срабатывал быстрее, чем она успевала его подавить.

Ламин, чувствуя её старания и одновременно видя этот естественный барьер, тихо выдохнул с досадой. Он аккуратно, но настойчиво сжал пальцы в её волосах, пытаясь направить, показать движение.

— Чуть глубже, — прошептал он. — Просто расслабься, детка...

Она попробовала ещё раз. Вдохнула, попыталась подавить рефлекс, но стоило ему войти чуть дальше, как её глаза расширились, и она снова отстранилась, сглатывая и хватая ртом воздух. На её глазах выступили слёзы от физиологической реакции.

Она посмотрела на него снизу вверх виноватым взглядом, и её щёки залились краской смущения. В темноте салона этот румянец был почти незаметен, но она чувствовала, как горит кожа.

Ямаль поймал этот взгляд. Он видел её старание, её желание доставить ему удовольствие, и это было в сто раз ценнее любого совершенного навыка. Он наклонился, подхватил её под мышки и рывком поднял наверх, притягивая к себе.

— Ну ладно, — выдохнул он, утыкаясь носом в её висок и целуя влажную от пота кожу. — Хоть так.

Пальцы одной его руки скользнули по её бедру, задирая подол платья ещё выше, поглаживая внутреннюю сторону, где кожа была особенно нежной. Другой рукой он обхватил себя, помогая, двигая ладонью в том ритме, который был нужен прямо сейчас. Его дыхание сбивалось, он запрокинул голову на подголовник, но губ от неё не отрывал. Целовал жадно, глубоко, покусывал, облизывал, втягивал её нижнюю губу.

Моника замерла в его руках, чувствуя себя одновременно и желанной, и какой-то... неправильной? Мысли путались. Его рука на её бедре сводила с ума, пальцы нащупывали край кружева трусиков, дразнили, гладили, но где-то в глубине сознания занозой засела мысль: она опять что-то делаю не так.

Девушка виновато прикусила губу, глядя на его лицо, искажённое удовольствием. Её рука легла поверх его ладони, сжимающей член. Она хотела помочь, хотела участвовать, хотела чувствовать его. Она обхватила его пальцы, пытаясь повторить движение, вписаться в его ритм, но её движения были неуклюжими, рваными — она это чувствовала каждой клеточкой.

Ламин, не прекращая целовать её, мягко высвободил свою руку и скользнул ладонью ей между ног. Пальцы уверенно отодвинули кружево в сторону. Она была влажной, готовой, и этот факт, что её тело откликалось, даже когда в голове творилось чёрт знает что, смущал её ещё больше.

— Давай же, — выдохнул он, приподнимая её за бёдра и насаживая на себя одним плавным, глубоким движением.

Моника застонала, запрокидывая голову. Ощущение наполненности было таким острым, что на мгновение все мысли вымело из головы. Она чувствовала его глубоко внутри, чувствовала, как пульсирует кровь в его члене, как напряжены мышцы его живота под её пальцами.

Он начал двигаться, задавая темп. Его руки сжимали её бёдра, помогая, направляя. В салоне стало жарко, как в печи. Запотевшие окна давно превратились в матовое стекло, скрывающее их от всего мира.

— Ламин... — простонала она, вцепившись пальцами в его плечи.

Однако в голове уже включился этот проклятый внутренний голос.

Он спал с другими. Со многими. С женщинами, которые умеют всё. Которые знают, как доставить удовольствие, как двигаться, как делать это красиво.

Она смотрела на его лицо снизу вверх. Глаза прикрыты, губы приоткрыты, на лбу выступила испарина. Ему было хорошо. Но достаточно ли? Или он просто терпит её неопытность, потому что она ему нравится?

Даже Алекс была секс-богиней на ее фоне, а она — простушка из трущоб, которая даже с минетом справиться не может.

Горечь подкатила к горлу. Она закусила губу, чтобы не разреветься прямо здесь, и начала двигаться активнее, пытаясь подстроиться под его ритм, надеюсь быть лучше.

— Сильнее, — попросила она, надеясь, что в голосе не слышно этой внутренней дрожи.

Он послушался. Ускорился, задвигался жёстче, и это было уже не просто приятно — это было почти слишком. Но она терпела. Она даже застонала громче, надеясь, что звук убедительный. Что он поверит, что ей так же хорошо, как и ему.

На самом деле ей было хорошо. Тело не врало. Но голова... голова превращала секс в пытку.

Он привык к другому. К опытным. К тем, кто знает, как завести его с пол-оборота.

Она обвила его ногами, притягивая ближе, впиваясь ногтями в спину. Он застонал громче, и этот звук подстегнул её. Она начала двигаться активнее, подмахивать бёдрами в такт его толчкам, кусая губы.

— Чёрт, Моника, — выдохнул он, и на секунду она почти поверила, что всё в порядке.

Но голос в голове не замолкал.

Он просто трахает ее, потому что она доступна. Потому что она рядом. Потому что они живут в одном доме. Если бы он хотел выбирать, он бы выбрал ту, которая умеет.

Она зажмурилась, пытаясь заткнуть этот внутренний монолог, пытаясь просто чувствовать. Чувствовать его внутри себя, его руки на своей коже, его губы на своей шее. Но мысль сидела занозой: она не та, кто ему нужен. Она просто удобный вариант.

Его дыхание участилось, толчки стали глубже, беспорядочнее. Он приподнялся на локтях, вглядываясь в её лицо, ища в нём подтверждение, что ей тоже хорошо. Она улыбнулась — широко, ярко, как умела только она — и потянулась к нему для поцелуя.

Он кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в её плечо, сжимая её в объятиях так крепко, будто боялся потерять. Его тело сотрясала мелкая дрожь, дыхание было хриплым и рваным.

Моника сползла с него, тяжело дыша, поправляя задранное платье, одёргивая кружево трусиков. Волосы растрепались, прилипли к влажным вискам. В голове было пусто и горько одновременно.

Она чувствовала себя выжатой и разбитой.

— Всё в порядке? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он повернул голову, посмотрел на неё затуманенным, расслабленным взглядом. На его губах играла та довольная улыбка, от которой у неё обычно подкашивались колени.

— Да, — выдохнул парень, проводя рукой по влажным волосам. — А ты?

— Да, — ответила брюнетка слишком быстро. Слишком легко.

Ламин чуть приподнялся на локте, вглядываясь в её лицо. Даже в темноте его взгляд был слишком внимательным.

— Ты уверена?

Она прикусила губу и заставила себя улыбнуться.

— Да, — Моника отвела глаза, уставилась в запотевшее окно, за которым ничего не было видно. — Просто в машине немного некомфортно. Тесно.

Он помолчал секунду. Что он видел в её лице? Догадался ли? Моника боялась даже думать об этом.

Но Ламин лишь приподнял уголки губ в мягкой улыбке. Он потянулся к ней и чмокнул в щеку.

— Прости, — прошептал он ей в висок. — В следующий раз будет кровать. Обещаю.

Она кивнула, утыкаясь носом в его плечо, чтобы спрятать глаза. В них стояли слёзы, которые она не имела права показывать.

В следующий раз...

Она закрыла глаза и притворилась, что просто отдыхает. Что просто наслаждается моментом. Что она — та самая девушка, которая ему нужна.

***

Совмещённая физкультура для выпускных классов в «Пиа де Саррии» была тем кругом ада, который Моника ненавидела всей душой. Огромное поле, разделённое на сектора, где будущие юристы, экономисты и дипломаты под присмотром учителя делали вид, что они причастны к здоровому образу жизни.

Она бежала по кругу, чувствуя, как горят лёгкие, как противный солёный пот заливает глаза, как волосы прилипают к вискам и шее мокрыми противными прядями. В горле пересохло, ноги казались ватными, а до окончания забега оставалось ещё два круга.

«Я ненавижу это. Я ненавижу это. Я ненавижу это».

Мысленно она повторяла эту мантру в ритм бега, пытаясь заглушить физическую боль.

Она ведь обещала. И себе, и Ламину. Ещё пару недель назад, когда они валялись в его комнате, она с воодушевлением рассказывала, что начнёт заниматься спортом, что приведёт себя в форму, что будет достойна своего парня — профессионального спортсмена, чьё тело было предметом зависти и вожделения миллионов.

Хотя Ламин и сказал, что она и без этого идеальна, но идею поддержал, потому что был свидетелем другой ситуации.

Как-то Моника решила переставить мебель в своей комнате. Начала с энтузиазмом, сдвинула кровать, переставила стул, а потом упёрлась в эту чёртову тумбочку из массива дуба. Она толкала её, пихала, упиралась ногой в пол — бесполезно. Тумбочка даже не скрипнула.

Она тогда села на пол, прямо посередине комнаты, и разрыдалась от бессилия. Её парень был профессиональным футболистом. Он гонял по полю 90 минут, выкладывался на тренировках так, что падал без сил, жонглировал мячом, делал финты, от которых у защитников подкашивались ноги. А она не могла сдвинуть грёбаную тумбочку.

Это было дико странно. Дико стыдно. И дико показательно.

— Мони, ты как? — раздался справа запыхавшийся голос Лусии.

Шатенка бежала рядом, такая же красная и потная, сбившаяся с дыхания. Её плечо, слава богу, зажило, но на физкультуре она всё равно щадила руку.

— Я умираю, — выдохнула Моника, не сбавляя темпа. — Честное слово, лучше бы меня Мария ножом пырнула, чем это.

— Не шути так, — фыркнула подруга. — Я тоже ненавижу этот день. Зачем вообще выпускникам физра? Мы уже сформировались, поздно менять что-то.

Учитель наконец-то, услышав мольбы задыхающегося класса, дунул в свисток. Пронзительный звук разрезал воздух и для измученных учеников прозвучал как райская музыка.

— Передышка! Переходим на шаг! — прокричал тренер. — Два круга шагом, потом ещё два бегом!

Кто-то застонал, кто-то выругался сквозь зубы, но все послушно замедлились, переходя на тяжёлый, шаркающий шаг. Моника и Лусия пристроились в хвост группы, ловя ртом воздух и мечтая о воде.

Они шли по внутреннему кругу, приближаясь к группе парней, которые, видимо, тоже получили передышку и теперь топтались на месте, обсуждая что-то своё. Моника не вслушивалась — в ушах стучала кровь — но когда они поравнялись с компанией, до неё долетели обрывки фраз.

— ...Ну она красивая, да. Спору нет, — говорил один брюнет с самодовольной ухмылкой. — Но в постели — вообще бревно. Лежит и ждёт, когда всё закончится.

Второй хмыкнул.

— Бывает. Главное, чтобы в остальном хорошая была, — он махнул рукой. — А потрахаться можно и с шлюхой. На то они и существуют.

Парни заржали, довольно, по-скотски, и продолжили движение, даже не заметив двух девушек, застывших в паре метров от них.

Моника внутренне сжалась. Весь этот разговор, эти слова — они будто ножом полоснули по больному. По тому, что мучило её последние недели. По тому, о чём она боялась даже думать.

— Ну и ебланы, — громко, с отвращением закатила глаза Лусия. — Слышала? Вот такие потом удивляются, почему их девушки не кончают.

Моника поджала губы и промолчала. Она шла, уставившись в траву под ногами, и в голове крутились эти слова: бревно... бревно... бревно...

— Что? — Лусия заметила её молчание, её напряжённые плечи. — Что такое, Мони?

Она не ответила сразу. Шла ещё несколько метров, переваривая, решаясь.

— Лу, — наконец выдохнула она, косясь на подругу. — А ты когда-нибудь задумывалась о том... ну... хороша ли ты в постели?

Шатенка от неожиданности споткнулась на ровном месте, едва не растянувшись на траве.

— О господи, Моника! — воскликнула она, выравниваясь. — Ты серьёзно? Ты слушаешь этих ебланов? Они вообще думают, что секс — это как порно снимать. Для них «бревно» — это любая девушка, которая не делает сальто в постели и не кричит на всю улицу от их «огромного» члена длиной семь сантиметров.

— Я не про них, — тихо сказала брюнетка. Она обхватила себя руками, хотя на солнце было жарко. — Не в них дело.

— А в ком тогда? — Лусия внимательно посмотрела на неё, и вдруг её глаза расширились. — Погоди. Только не говори мне... Тебе Ламин что-то наговорил? Я ему лично врежу, если он...

— Нет! — перебила Моника слишком поспешно. — Нет, Лу, вовсе нет. Он ничего не говорил.

Они сделали ещё круг. Солнце пекло нещадно, но Моника почти не чувствовала жары — только этот холодок внутри.

— Просто... — она запнулась, подбирая слова. — Я не знаю. У него столько девушек было, я даже считать боюсь. И все они... ну ты понимаешь. Опытные. Умелые. А я...

— А ты — ты, — твёрдо сказала Лусия. — И что с того?

— Я боюсь, Лу. Боюсь, что если он сравнит, — она сделала ударение на этом слове. — А он сравнит! Обязательно сравнит! То разочаруется. Поймёт, что рядом с ним какая-то... простушка неопытная, которая даже...

Она осеклась, не договорив. Вспомнила тот вечер в машине. Свои неуклюжие попытки. Его мягкое «ну ладно, хоть так».

Лусия остановилась как вкопанная, игнорируя недовольные взгляды обгоняющих их учеников.

— Моника, послушай меня, — она развернула подругу к себе. — Сравнивать — это его проблема, если он это делает. Не твоя. Слышишь? Не твоя. Максимум, что дают ему эти его многочисленные половые связи — это риск ЗППП, — она выделила последние слова с особым сарказмом.

Моника не сдержала короткого, нервного смешка. Хихикнула, прикрывая рот ладонью, и напряжение чуть-чуть отпустило.

— Нет, я серьёзно, — не унималась Лусия, видя, что подруга хоть немного расслабилась. — Ты спрашивала у него справку? Требовала результаты анализов перед тем, как в постель к нему прыгнуть? А то мало ли, что он там натренировал с этими своими...

— Лу! — Моника уже почти смеялась, зажимая рот, чтобы не привлекать внимание. — Ты невозможна!

— Я просто забочусь о твоём здоровье! — парировала шатенка с видом оскорблённой невинности. — И потом, знаешь что? Опыт — дело наживное. Было бы желание. А у вас, судя по твоим красным ушам, с желанием всё в полном порядке.

Брюнетка почувствовала, как уши и правда загорелись.

— Да заткнись ты, — буркнула она, отворачиваясь.

Но на душе стало чуточку легче. Лусия умела превращать любую трагедию в фарс, любую боль — в насмешку над болью. И за это Дамиба была ей благодарна больше, чем за любые серьёзные советы.

— Моника, — выдохнула Лусия, косясь на подругу. — Твоя проблема в том, что ты боишься спросить.

— О чём спросить? — не поняла та.

— Обо всём! — Лусия откинула с лица мокрую прядь. — О том, что тебя беспокоит. О том, хорошо ли ему. О том, что ты чувствуешь. Ты же с ним даже не говорила об этом, да?

Девушка промолчала. Ответ был очевиден.

— Вот! — та ткнула в неё пальцем. — Если он реально классный, он поймёт и поможет. Если нет — то он просто мудак, и тогда зачем он тебе вообще сдался? Но пока ты молчишь, ты мучаешь себя.

— Легко говорить, — буркнула Моника, перепрыгивая через какую-то ветку. — А ты бы смогла? Вот так взять и спросить?

— Ну... если честно? — она поморщилась. — Мне бы тоже было страшно. Дико страшно. Я бы, наверное, неделю готовилась, репетировала перед зеркалом, а потом в последний момент забилась в угол и сделала вид, что меня нет.

Они переглянулись и синхронно фыркнули. Представили эту картину — Лусия, забившаяся в угол, с диким ужасом в глазах.

— Но! — шатенка подняла указательный палец, при этом чуть не споткнувшись снова. — Но, Моника, это не отменяет того факта, что я понимаю: это единственный работающий способ. Иначе вы будете два года встречаться, а потом ты вдруг узнаешь, что он всё это время мечтал, чтобы ты, ну не знаю... надевала бельё с его изображением или что-то такое. А ты даже не знала.

— Какое бельё? — Моника скривилась.

— Ну я образно! — отмахнулась Лусия. — Короче, ты поняла. Знаешь, в чём прикол? Ты сейчас бегаешь тут, накручиваешь себя, думаешь, что ты недостаточно хороша, что ты какая-то не такая. А он, может быть, вообще об этом не думает.

Моника посмотрела на неё с сомнением.

— То есть?

— Ну же, Моника! — подруга всплеснула руками. — Ты сама себе всё придумала, раздула из мухи слона, поселила у себя в голове целый комплекс. А он там сидит сейчас, на своей тренировке или дома, или где он там, и думает: «Какая же у меня классная девушка. Моя дорогая и любимая Моника. Интересно, чем она сейчас занимается? Надеюсь, у неё всё хорошо».

Она изобразила мечтательный голос, и это прозвучало так нелепо и трогательно одновременно, что Моника не сдержала улыбки.

— Думаешь?

— Уверена, — твёрдо сказала Лусия. — Я, конечно, не эксперт по отношениям, особенно после того, что случилось с этим козлом Эктором. Но Ламин... Он с тобой, потому что ты — это ты. А не потому, что ты умеешь делать какой-то там особенный минет или ещё что.

Моника вздрогнула от прямоты, но промолчала.

— Вот смотри, — продолжила Лусия, когда они остановились у скамейки и взяли бутылки с водой. — Ты же его любишь?

— Люблю, — выдохнула Дамиба, делая жадный глоток.

— Сильно?

— Очень.

— И если бы он вдруг пришёл к тебе и сказал: «Слушай, я не умею делать то, что тебе нравится, давай поговорим об этом», — что бы ты сделала?

Моника замерла с бутылкой у губ.

— Я бы... — она задумалась. — Я бы обрадовалась, наверное. Что он мне доверяет. Что он готов учиться, готов слушать.

— Вот! — Лусия ткнула в неё пальцем. — А почему ты думаешь, что он отреагирует иначе? Он что, дурак?

— Нет...

— Он эгоист?

— Нет...

— Он тебя не любит?

— Любит! — это слово вырвалось само собой, без раздумий.

— Ну так в чём проблема? — Лусия развела руками. — Проблема в том, что ты боишься. И это нормально — бояться. Ненормально — позволять этому страху управлять тобой.

Моника смотрела на воду в бутылке, на солнце, играющее в каплях на пластике, на свои дрожащие пальцы. Лусия была права. Чёрт возьми, как же она была права.

— А если... — начала Моника и осеклась.

— Если?

— Если я спрошу, а он... ну... скажет, что да, были лучше? Что я правда хуже? — она подняла глаза на подругу, и в них стояла такая незащищённая, детская боль, что у Лусии сердце сжалось.

— Мони, — шатенка присела рядом, положила руку ей на колено. — Послушай меня очень внимательно. Если он так скажет — значит, он не тот, кто тебе нужен. Значит, он не видит в тебе личность, а видит только функции. И тогда — лучше узнать это сейчас, чем через год, когда ты впустишь его в каждую клеточку своей души.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Но я почему-то думаю, что он не скажет.

Моника шмыгнула носом.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю, — улыбнулась Лусия.

Девушка кивнула, допивая воду.

— Спасибо, Лу.

Свисток тренера взвизгнул снова.

— Закончили трепаться! Бегом марш! Два круга, и если увижу, что идёте — добавляю третий!

***

Моника аккуратно приоткрыла дверь спальни Ламина, заглядывая внутрь. Тишина. Ни звука. Только слабый шум города доносился сквозь приоткрытое окно и где-то далеко — приглушённый лай собаки.

Она скользнула внутрь, бесшумно прикрывая за собой дверь. С тех пор как Фарук наконец перестал гоняться за ними по всему дому, они больше не скрывались.

Это было странное перемирие. Мужчина, конечно, желал растащить детей по разным комнатам, запереть их, выкинуть ключ и сделать вид, что этой проклятой влюблённости никогда не существовало. Но что-то останавливало его от решительных действий.

Они чувствовали это. И сама парочка старалась не мазолить ему глаза, лишний раз не доводя Фарука до греха. Соблюдали хрупкий баланс, который позволял всем троим сосуществовать под одной крышей без ежедневных скандалов.

Моника любила вот так заходить в его комнату. Когда Ламин был на тренировке, она могла просто лечь на его кровать, уткнуться носом в подушку, вдыхать его запах и чувствовать себя рядом, даже когда его не было. Когда он уезжал на выездные соревнования, она часто ночевала здесь — зарывалась в одеяло, надевала его футболки и притворялась, что он просто вышел на кухню за водой и сейчас вернётся.

Парень считал это достаточно милым. Сначала подшучивал, дразнил, говорил, что она ведёт себя как маленький котёнок, который метит территорию. А потом перестал. Просто принимал это как факт: его девушке нравится его запах, его пространство, его вещи. И сам признавался, что когда уезжает и понимает, что она спит на его подушке, ему становится спокойнее.

Дамиба прошла в комнату, скользя пальцами по спинке кровати, по стопке документов на прикроватной тумбе, по брошенной на стул футболке. Автоматически поднесла её к лицу, втягивая знакомый запах. Потом одёрнула себя, улыбнулась собственной глупости и направилась к окну.

Моника обхватила себя руками и уставилась в стекло.

Нужно поговорить с ним.

Мысль преследовала её целый день, с самого того разговора с Лусией на физкультуре.

Просто поговорить. По-человечески.

Лусия была права. Легко сказать. Но как? Как открыть рот и произнести эти слова? Как признаться человеку, которого любишь, что ты боишься быть недостаточно хорошей? Что ты сравниваешь себя с каждой его бывшей, с каждой женщиной, которая была до тебя?

Моника прижалась лбом к прохладному стеклу, закрывая глаза. Перед внутренним взором всплыло его лицо в тот вечер — расслабленное, удовлетворённое, с этой мягкой улыбкой. Он был доволен. Он был счастлив. А она...

А она врала. Врала улыбкой. Врала словами. Врала, когда сказала, что всё в порядке.

Стыд подкатил к горлу горячей волной. Ей было стыдно. Стыдно, что она не может просто наслаждаться тем, что есть. Стыдно, что она зациклена на каких-то придуманных стандартах.

Но больше всего ей было стыдно говорить об этом. О сексе. О том, что происходит между ними в самые интимные моменты. Это казалось таким... неправильным. Таким уязвимым. Таким личным, что выносить это на свет, даже в разговоре с ним, было почти физически больно.

Она открыла глаза и увидела в отражении стекла своё лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с поджатыми в напряжении губами.

Они же любят друг друга. Почему так страшно?

Потому что если он скажет правду — если признает, что было лучше, что она хуже, что ей не хватает опыта — это разобьёт ей сердце. А если солжёт — она никогда не узнает и будет мучиться дальше.

Она так глубоко ушла в свою внутреннюю борьбу, что не слышала ничего вокруг.

Поэтому, когда тёплая ладонь легла ей на талию, брюнетка вздрогнула всем телом, резко оборачиваясь.

— Чёрт! — выдохнула она, прижимая руку к груди, где бешено заколотилось сердце.

Ламин стоял рядом. Его пальцы не убрались с её талии, наоборот — притянули ближе, поглаживая ткань.

— Прости, не хотел напугать. Ты так задумалась, что даже дверь не услышала.

Моника выдохнула, расслабляясь в его руках. Его тепло, его запах — всё это действовало лучше любого успокоительного.

— Я думала, ты уже ушёл, — тихо сказала она, поднимая на него глаза.

— Вернулся за наушниками, — он чуть повёл плечом, показывая наушники, торчащие из кармана толстовки. — А ты что стоишь, грустишь у окна?

— Я не грущу, — слабо улыбнулась она. — Просто задумалась.

— О чём?

— Обо всём, — уклонилась она, не готовая начинать этот разговор прямо сейчас. Тем более перед его отъездом.

Ламин не стал допытываться. Вместо этого он притянул её ближе, обнимая со спины и утыкаясь подбородком в макушку. Его руки сомкнулись на её животе, пальцы переплелись с её пальцами. Он слегка покачивался, и она качалась вместе с ним, чувствуя, как уходит напряжение.

— Не хочу, чтобы ты уезжал, — прошептала девушка, закрывая глаза.

Ямаль поцеловал её в висок, задержался губами, вдыхая запах её волос.

— Уже послезавтра утром я вернусь, — его голос звучал убаюкивающе. — Ты даже не заметишь, что меня не было.

— Замечу, — возразила она, сжимая его пальцы. — Всегда замечаю.

Он чуть сильнее прижал её к себе. Тишина была такой уютной, что Монике казалось: если бы можно было законсервировать этот момент и остаться в нём навсегда, она бы согласилась не раздумывая.

Но момент не мог длиться вечно. Она чувствовала, как тикают часы внутри неё, отсчитывая минуты до его отъезда. И если не сейчас, то когда?

Моника глубоко вздохнула, собираясь с духом. Она собиралась сказать это специально, чтобы потом не сбежать, не притвориться, что ничего не было. Чтобы поставить себя перед фактом.

— Ламин, когда ты вернёшься... нам нужно будет поговорить.

Он замер у неё за спиной. Руки на мгновение сжались сильнее, потом расслабились.

— О чём?

— Просто... поговорить.

Пауза. Он развернул её к себе, заглядывая в глаза.

— Что-то серьёзное?

Моника прикусила губу.

— Ну... достаточно да.

Он молчал, изучая её лицо, пытаясь прочитать между строк. Потом его губы тронула кривоватая улыбка.

— Надеюсь, ты не собираешься бросать меня.

Моника нервно усмехнулась, качая головой.

— Господи, нет. Конечно нет.

Его лицо расслабилось. Он выдохнул — и только сейчас она поняла, что он действительно задержал дыхание в ожидании ответа.

— Ну тогда ладно, — его улыбка стала шире. — Буду ждать этого разговора.

Он наклонился и поцеловал её.

Моника обвила руками его шею, притягивая ближе и отвечая с той же нежностью. Внутри всё ещё дрожала тревога перед будущим разговором, но сейчас, в его руках, она позволяла себе просто быть. Просто чувствовать. Просто любить.

Он оторвался от её губ, коснулся лбом её лба, и они стояли так; дыхание смешивалось, глаза закрыты.

— Я позвоню, как прилечу,— прошептал он.

— Я буду ждать.

Он поцеловал её в нос, в щёку, в уголок губ и нехотя отпустил, направляясь к двери. На пороге обернулся, окинул её долгим взглядом, будто фотографировал на память.

— Береги себя.

— Ты тоже.

Дверь закрылась, и Моника осталась одна. В комнате ещё пахло им, ещё хранилось тепло его рук на её коже. Она снова повернулась к окну.

***

В ближайшем будущем выйдет продолжение, следите за обновлениями в телеге:
spvinsatti