Глава 32: Без оглядки
Называть жизнь нормальной после того рокового дня было сложно. Но разве жизнь Моники когда-либо была нормальной? Сначала трущобы, вечный страх быть пойманной опекой, борьба за каждый кусок хлеба. Потом — внезапное обретение отца, который оказался не спасителем, а тюремщиком в дорогом костюме. И, как вишенка на этом токсичном торте, запретная, безумная любовь к сводному брату, который к тому же был суперзвездой, чья жизнь постоянно была на виду.
И теперь, в довершение ко всем её детским травмам, Монике предстояло прорабатывать в себе страх перед школьницами-психопатками, угрожающими ножами. Прекрасный новый пункт в её и без того пёстрой коллекции психических травм.
Однако, по крайней мере, всё остальное начало потихоньку устаканиваться. Самое главное — с Лусией всё обошлось. И это было чудом. Нож прошёл рядом с артериями, и врачи быстро справились с раной. Уже через несколько дней подруга была как новенькая, если не считать бледности и тени в глазах, которая, казалось, теперь будет с ней всегда. Моника практически не отходила от её постели в первые дни, чувствуя жгучую вину. Это она потянула шатенку в эту историю, это она не уберегла её. Каждый раз, глядя на аккуратно забинтованное плечо подруги, Моника чувствовала, как сжимается её собственное сердце.
С Марией... с Марией поступили так, как и должны были поступить. После психиатрического обследования её признали невменяемой и отправили в специализированную лечебницу закрытого типа. Моника, к своему удивлению, не чувствовала к ней ненависти. Лишь тяжёлую, давящую жалость. Мария была таким же продуктом этой больной системы, как и Беатрис, как и они все. Просто её боль вырвалась наружу самым уродливым и разрушительным образом.
С Алекс тоже были хорошие новости, как ни странно. Её, естественно, отпустили — все обвинения развалились, как карточный домик, когда всплыла правда о Марии. Но её родители, кажется, впервые всерьёз задумались о воспитании дочери. Мягкости не было. Падилью без лишних разговоров отправили в строгую исправительную академию где-то далеко от города. Моника, услышав это, скептически хмыкнула. Она почти не сомневалась, что Алекс попытается и там устроить свою королевскую систему с унижениями и подчинением. Но с другой стороны, в её душе теплилась слабая надежда, что может этот опыт хоть чему-то её научит. Хотя бы тому, что её влияние не безгранично.
Но, наверное, самым неожиданным и ценным итогом всей этой ужасной истории стало то, как изменился Фарук. Его железная, тотальная опека, что душила их раньше, дала трещину. И через эти трещины стало проглядывать что-то новое — странное, осторожное, но безошибочно узнаваемое: принятие.
Он как-то иначе, по-новому начал смотреть на неё с Ламином. Не как на проблему, ошибку или угрозу репутации, а как на... данность. Нечто необратимое и, возможно, даже имеющее право на существование.
Исчезли постоянные подозрительные взгляды, внезапные проверки и абсурдные запреты. Они могли свободно проводить время вместе в гостиной, смотреть фильмы, даже тихо разговаривать вполголоса — и Фарук не врывался с ледяными замечаниями. Более того, он иногда задерживал на них взгляд — не осуждающий, а скорее... задумчивый. И Моника несколько раз ловила этот странный одобрительный кивок, который он бросал в сторону Ламина, когда думал, что никто не видит. Словно гордый отец, наблюдающий за взрослеющим сыном, который наконец-то сделал что-то правильное.
На прямые вопросы о причинах такой перемены никто не отвечал. Ламин лишь пожимал плечами, а Фарук уходил от ответа, переводил тему на что-то нейтральное. Но Моника не стала настаивать. Она не знала, что произошло — может быть, он увидел в ней что-то, чего не замечал раньше; может быть, осознал, что его методы лишь отдаляют детей; а может быть, его просто напугала мысль о том, что он мог потерять её в том проклятом классе.
Неважно. Она просто была безмерно рада этому хрупкому, новому миру, где можно было дышать чуть свободнее, не оглядываясь каждую секунду на дверь. Это была маленькая победа, выстраданная кровью и слезами, но она того стоила.
Вечерний свет мягко струился в комнату, окрашивая стены в золотистые тона. Моника стояла перед зеркалом, завершая свой нехитрый ритуал. Она аккуратно уложила непослушные тёмные волосы, смахнув прядь со лба. Пальцы уверенно нанесли немного тонального крема, подводку, тушь — лёгкий, но выразительный акцент. Завершающим штрихом стал малиновый бальзам.
Её взгляд скользнул к комоду, к верхнему ящику. Руки сами потянулись туда, движимые странным импульсом. Она отыскала его на ощупь — тот самый комплект тёмно-синего кружевного белья, купленный когда-то с Лусией в припадке попыток понравиться Ламину, задолго до всех этих ужасов. Тогда это было дерзко. Теперь... теперь это было просто красиво. И почему-то, совершенно неосознанно, ей захотелось надеть именно его. Не для кого-то. Для себя. Как тихое напоминание о той, чуть более лёгкой версии себя, что всё ещё где-то там существовала.
Она надела короткое чёрное платье, простое, но оттого не менее элегантное. Кружевные манжеты рукавов мягко обрамляли запястья. Сверху накинула кожаную куртку.
Последний взгляд в зеркало. Девушка с серьёзными глазами и малиновыми губами смотрела на неё в ответ. В этих глазах было ещё много теней, но уже не столько страха, сколько принятой тяжести.
Она вышла на улицу, где у обочины уже ждала знакомая машина. Ламин, прислонившись к капоту, оторвался от телефона и посмотрел на неё. И в его взгляде, том самом, что она научилась читать, было нечто такое, от чего по коже побежали тёплые мурашки. Это был взгляд, в котором смешались восхищение, гордость и та самая нежность. Он молча открыл ей дверь, и она скользнула в салон.
Машина плавно тронулась с места. Огни города за окном растягивались в длинные разноцветные полосы.
— Куда мы едем? — спросила Моника, смотря на его профиль, подсвеченный неоном.
— У меня сюрприз, — ответил он, не отводя глаз от дороги, но на его губах играла лёгкая, загадочная улыбка.
— Сюрприз?
— Ага. Даже три, — он на секунду встретился с ней взглядом.
Брюнетка уставилась на него с притворным подозрением, скрестив руки на груди.
— Три сюрприза? Это за какие такие заслуги?
— Разве я не могу просто побаловать свою девушку? — он бросил на неё быстрый, игривый взгляд. — Без всяких особых заслуг? Просто потому, что она у меня есть, и это делает меня самым удачливым парнем на планете.
Дамиба почувствовала, как по щекам разливается румянец, и проигнорировала это, стараясь сохранить невозмутимость.
— «Баловать» — это когда дарят цветы или шоколад. «Три сюрприза» — это звучит как подготовка к чему-то грандиозному. Или преступному. Ты же не украл для меня музей Пикассо, надеюсь?
Он громко рассмеялся.
— Может, и украл. А может, я просто хочу, чтобы у тебя был вечер, который ты заслуживаешь. Полностью. Без оглядки на... ну, ты знаешь, на всё,— его голос на мгновение стал серьёзнее, но тут же снова заиграл озорными нотками. — Так что расслабься и получай удовольствие. Первая остановка — утоление голода.
Машина свернула к подъезду роскошного отеля, где швейцар уже спешил открыть дверь. Ламин вышел, обошёл капот и распахнул дверь для Моники, подавая ей руку.
— Ресторан на крыше, сеньорита? — произнёс он с преувеличенно галантным видом, но в его глазах читалось искреннее восхищение, когда он смотрел на неё, выходящую из машины.
— На крыше? — брюнетка подняла бровь, принимая его руку. — Это чтобы у меня был выбор: либо наслаждаться ужином, либо спрыгнуть?
— О, сбежать тебе не удастся, — парень притянул её чуть ближе, и его губы почти коснулись её уха, когда он понизил голос до обжигающего шёпота.
Он отпустил её, но его пальцы ненадолго задержались на её руке, посылая по коже разряд электричества. Затем он предложил ей руку, чтобы провести внутрь, и его взгляд обещал, что вечер только начинается и впереди — самое интересное.
Они поднялись на лифте на самый верхний этаж, и дверь открылась прямо в элегантный, залитый мягким светом ресторан. Панорамные окна открывали захватывающий вид на ночной город, усеянный миллионами огней, как рассыпанные драгоценности. В воздухе витал тонкий аромат дорогой еды, кофе и свежих цветов. Тихая, душевная музыка создавала особую атмосферу.
Мужчина с почтительной улыбкой провёл их к столику у самого окна. Ламин подвинул для Моники стул.
Они говорили обо всём на свете. Сначала о пустяках — о вкусе оливкового масла к хлебу, о смешной форме облака в небе перед закатом, о глупом фильме, который они смотрели на днях. Потом разговор плавно перетёк к чему-то более глубокому — к планам на будущее, к страхам, которые всё ещё иногда просыпались по ночам, к мечтам, которые казались теперь чуть более достижимыми. Они смеялись, спорили о ерунде, и в эти моменты не было ничего другого — только они двое за столиком на крыше мира.
Когда основное блюдо было съедено, а бокалы с вином почти опустели, Ламин вдруг сделал паузу и посмотрел на неё с той самой загадочной улыбкой.
— Кажется, пора для второго сюрприза, — произнёс он, и его рука скрылась в кармане пиджака.
Он поставил на стол небольшую бархатную коробочку тёмно-синего цвета.
Моника внимательно посмотрела на неё, затем медленно подняла глаза на него, приподняв одну бровь в немом вопросе. В её глазах мелькнула лёгкая паника, смешанная с невероятным любопытством.
— Надеюсь, ты не собираешься сделать мне предложение прямо сейчас, — выпалила она, пытаясь шуткой скрыть внезапно забившееся сердце. — Потому что я, честно говоря, не уверена, что готова стать сеньорой. Мне ещё нужно закончить школу.
Ямаль громко рассмеялся.
— Ещё не время, — успокоил он её. — Я, конечно, романтик, но не до такой степени. Это... кое-что другое.
Он щёлкнул крышкой, и она открылась. На чёрном бархате внутри лежало кольцо. Не обручальное. Это было кольцо с крупным камнем глубокого васильково-синего цвета, обрамлённое россыпью мелких бриллиантов. Оно было одновременно изысканным и смелым, как будто созданным специально для неё.
Дамиба замерла; её глаза расширились от изумления. Она молча смотрела на камень, который переливался в мягком свете свечей.
— Сапфир? — наконец прошептела она, не в силах отвести взгляд.
Парень улыбнулся; его взгляд скользнул с кольца на её лицо, залитое мягким светом.
— Я подумал, что он тебе безумно подходит.
Он вынул кольцо из коробочки. Его пальцы были удивительно нежными, когда он взял её руку.
— Надеюсь, ты будешь его носить. Это... обещание.
Он медленно надел кольцо на её безымянный палец. Холодный металл и гладкий камень странно естественно ощущались на её коже, словно всегда должны были там быть.
— Обещание того, что я всегда буду рядом. Что мы пройдём через всё. И что однажды, — он поднял на неё глаза. — Когда придёт время, я надену на этот же палец другое кольцо. А это... это будет напоминать тебе о том, что моё сердце уже давно принадлежит тебе. Полностью и безраздельно.
Моника смотрела на кольцо, на то, как сапфир отражает пламя свечи. Она повертела рукой, и камень вспыхнул синим огнём. В горле встал ком. Она подняла на него глаза, сияющие от навернувшихся слёз, но на её губах играла самая счастливая, самая искренняя улыбка, которую он когда-либо видел.
— Оно очень красивое, — её голос дрогнул. — Спасибо. Я... я не знаю, что сказать.
— Ничего говорить не нужно, — он поднёс её руку к своим губам и мягко поцеловал её пальцы прямо над кольцом. — Просто прими это. Как факт. Как мою любовь к тебе.
Девушка тяжело вздохнула.
— Я тоже тебя люблю, Ламин, — прошептала она. — Очень.
Они сидели, улыбаясь друг другу как два счастливых дурачка, и в этот момент Моника почувствовала это — щемящее, почти болезненное чувство, что все её трудности, весь ужас, через который она прошла, наконец-то окупились. Окупились этим вечером, этим взглядом, этим кольцом на её пальце и этим невероятным человеком напротив.
Ламин наблюдал за её реакцией, и его собственное лицо светилось таким неподдельным счастьем, что, казалось, могло осветить весь зал.
— Что ж, — он сделал паузу для драматизма. — Похоже, время для третьего подарка.
Он снова засунул руку в карман и на этот раз достал не коробочку, а небольшую ключ-карту от отеля. Он положил её на стол и медленно подтолкнул к ней.
Моника посмотрела на карту, потом на него. Её рот приоткрылся от изумления.
— Ламин... — она прошептала. — Ты... ты забронировал номер?
— Я подумал, что нам нужно... эээ... немного личного пространства, — он внезапно смутился, потирая затылок. Редкая для него неуверенность делала его ещё более милым. — Надеюсь, ты не против?
Она смотрела на него, её лицо озарила такая широкая, сияющая улыбка, что казалось, могла соперничать с огнями города за окном.
— Ты издеваешься? — рассмеялась она. — Против ли я?
— Ну, если не хочешь, я могу сдать его обратно...
— Не вздумай! — она резко схватила его руку.
Они снова засмеялись, и в этот момент всё было совершенно, абсолютно идеально.
Ямаль поднялся со своего стула, не отпуская её руки. Его пальцы переплелись с её пальцами, и сапфир на её руке холодно упёрся в его кожу, напоминая о подарке. Он мягко потянул её за собой.
Они молча прошли через ресторан. Дорога до лифта, короткая поездка на верхний этаж — всё это промелькнуло как в тумане.
Дверь в номер открылась бесшумно. И Моника замерла на пороге.
Номер был огромным и по-настоящему шикарным. Большая кровать с шёлковым покрывалом, низкий свет, льющийся из скрытых источников, создавал интимную атмосферу. Но главным был вид. Вся стена напротив была панорамным окном, и за ним лежала ночная Барселона — море огней, тёмный силуэт Камп Ноу и бескрайнее тёмное небо.
Символично.
Она медленно вошла внутрь, позволив сумке упасть на пол. Её каблуки глухо стучали по паркету, пока она шла к окну, заворожённая открывающейся панорамой.
— Боже... — выдохнула она, прижав ладони к холодному стеклу.
Она чувствовала его приближение даже не слыша шагов. Он подошёл сзади; его тело тёплой надежной стеной прижалось к её спине. Его руки обвили её талию, а губы коснулись её обнажённого плеча. Поцелуй был лёгким, как дуновение ветра, но он заставил её кожу вспыхнуть и покрыться мурашками.
— Нравится? — прошептал он ей в ухо.
Она не смогла ответить. Она лишь откинула голову назад, на его грудь, подставляя шею для его поцелуев. Его губы скользнули по её коже — к шее, к чувствительному месту за ухом. Его руки скользнули вверх, с лёгкостью расстёгивая молнию её кожаной куртки и сбрасывая её на пол.
Воздух в номере стал тяжёлым. Его пальцы вновь нашли её руки, переплелись с ними и прижали её ладони к стеклу, прямо над сияющим городом. Она чувствовала его дыхание на своей шее, твёрдость его тела за своей спиной и своё собственное бешено колотящееся сердце.
Он снова поцеловал её в плечо, на этот раз сильнее, оставляя на коже влажный, горячий след.
— Ламин... — её голос прозвучал хрипло и прерывисто, больше похожий на стон.
В ответ он лишь улыбнулся, поворачивая её к себе, чтобы наконец-то встретиться с ней губами в поцелуе, который они ждали весь этот бесконечный день.
В этом поцелуе не было спешки или отчаяния — только медленное, глубокое исследование, полное накопившейся тоски и обещания того, что впереди ещё много времени. Его губы были тёплыми и настойчивыми, а её — сладкими, с едва уловимым ягодным привкусом.
Он оторвался на секунду, приподняв бровь, его дыхание смешивалось с её.
— Малина? — прошептал он, проводя кончиком языка по её нижней губе, чтобы снова ощутить этот вкус.
— Я подумала, что тебе понравится.
Он улыбнулся — медленной, хищной улыбкой, которая заставила её сердце ёкнуть, и снова прижался к её губам, уже глубже, страстнее, как будто пытаясь напиться этим вкусом.
Его руки, до этого лежавшие на её талии, начали медленное, плавное движение вниз. Они скользнули по изгибам её тела через тонкую ткань платья, обжигая кожу даже сквозь материал, и остановились на её ягодицах, сжимая их с нежной силой. Она издала тихий, прерывистый вздох ему в рот; её собственные пальцы вцепились в его волосы, притягивая его ближе.
Он не отрываясь от её губ, начал мягко направлять её назад, к кровати. Ноги Моники коснулись края постели, и он мягко опустил её на спину, не прекращая поцелуя. Шёлковое покрывало было прохладным под её горячей кожей.
Он последовал за ней, навис над ней, поддерживая себя на руках, но всё ещё прижимаясь к ней всем телом. Одна его рука высвободилась и поднялась, чтобы коснуться её лица, провести большим пальцем по её скуле, затем по линии челюсти и опуститься к пульсирующей точке на шее. Каждое прикосновение было обжигающе медленным и намеренным, будто он заново составлял карту её тела.
Его губы наконец оторвались от её губ и принялись исследовать другие территории — уголок её рта, линию подбородка, ту самую чувствительную точку на шее, от которой у неё перехватывало дыхание. Она зажмурилась, погружаясь в ощущения: в его тело, его тепло, его запах. Её руки скользнули под его рубашку, ощущая твёрдые мышцы спины под горячей кожей.
Он снова нашёл её губы, и на этот раз в его поцелуе была вся та страсть и нетерпение, что копились все эти недели ожидания.
Его пальцы, всё ещё помнящие каждую деталь её тела, нашли незаметную молнию на боку её короткого платья. Медленно, почти церемонно, он потянул её вниз. Звук расходящейся ткани слился с её прерывистым дыханием. Платье легко соскользнуло с её плеч, обнажив то самое тёмно-синее кружево, что она выбрала с тайной мыслью о нём.
Он замер на мгновение, и его взгляд, тяжёлый и полный нескрываемого восхищения, скользнул по ней. По изгибам, подчёркнутым ажурными кружевами; по гладкой коже, залитой мягким светом.
Он помнил, что видел тогда в пакете.
— Боже, Моника... — его голос прозвучал хрипло. — Ты просто...
Он не закончил, не в силах подобрать слова. Вместо этого он наклонился, и его губы снова прикоснулись к её коже, но на этот раз — к чувствительной области чуть выше кружевного края бюстгальтера. Его поцелуй был горячим и влажным, заставляя её вздрагивать и непроизвольно выгибаться навстречу.
Его руки не оставались бездействующими. Одной ладонью он поддерживал её за спину, приподнимая к себе, в то время как пальцы другой руки скользнули за её спину. Несмотря на волнения и кажущуюся неловкость, он с лёгкостью расстегнул застёжку. Бюстгальтер ослаб, но он не торопился его снимать. Он лишь отодвинулся, позволяя ей лечь обратно, и его взгляд вновь напился её видом — уже полуобнажённой, покрасневшей, учащённо дышащей.
Он медленно, словно давая ей время осознать происходящее, снял с неё бюстгальтер, и тогда его пальцы, наконец, прикоснулись к обнажённой коже груди. Его прикосновения были сначала робкими, исследующими, будто он боялся причинить боль или напугать. Большие пальцы нежно провели по её соскам, уже твёрдым и чувствительным, заставив её тихо ахнуть и сомкнуть веки.
Он снова покрыл её тело поцелуями — теперь уже опускаясь ниже, к животу, к тонкой резинке тёмно-синих трусиков. Его пальцы зацепились за край кружева, и он посмотрел на неё, ища в её глазах разрешение. Увидев только тёмные от желания зрачки и едва кивнувшую голову, он медленно стянул и последнюю преграду.
Она лежала перед ним полностью обнажённая, залитая светом и его взглядом. Её неопытность делала её уязвимой, но в этой уязвимости была своя дикая красота. Она прикрыла глаза ладонью, внезапно смутившись.
— Посмотри на меня, — он аккуратно отодвинул её руку в сторону, снова поймав её взгляд. — Пожалуйста. Ты невероятна.
Тогда он снова опустился к ней — уже другим, более уверенным, но не менее нежным.
Его губы вновь принялись исследовать её тело. Каждый поцелуй, каждое прикосновение языка были медленными, осознанными, почти церемонными. Он спускался ниже, к груди, задерживаясь у каждого соска, заставляя её извиваться и тихо стонать под его влажными, горячими ласками.
Его руки повторяли путь губ — ладони скользили по бокам, ощущая каждый изгиб, каждый мускул, дрожащий под прикосновениями. Он поцеловал живот, провёл языком по линии талии, заставив её вздрогнуть. Его пальцы мягко вцепились в бёдра, слегка раздвигая их, и он почувствовал, как всё тело напряглось в ожидании.
— Расслабься, — произнёс он.
Он опустился между её ног, и его дыхание обожгло самую сокровенную часть. Первое прикосновение языка было лёгким, почти невесомым, и она вздрогнула, словно от удара током. Он повторил его — уже увереннее, ритмичнее, находя темп, который заставлял её терять рассудок. Его руки удерживали бёдра, не давая ей закрыться, но и не применяя силы — лишь мягко напоминая, что прятаться не нужно.
Она вскрикнула, пальцы впились в шелковое покрывало, сминая его. Всё её сознание сосредоточилось на этом ощущении — влажном, жарком, невероятном. Она чувствовала, как внутри неё закипает что-то тёмное и сладкое, нарастая с каждым движением его языка. Её бёдра начинали двигаться в такт ему, и он лишь глубже прижался, поощряя её.
— Ещё... — простонала она.
Он не останавливался, доводя её до самого края. Почувствовав, как тело напрягается, готовое сорваться в бездну, и лишь когда её стоны стали отчаянными, а пальцы безумно сжимали его волосы, он медленно и нежно отстранился.
Он снова оказался над ней, его глаза были тёмными от желания, губы блестели. Он смотрел на неё, на её раскрасневшееся лицо, на грудь, быстро вздымающуюся от дыхания.
— Ты готова? — его вопрос прозвучал хрипло, но в нём не было давления. Была только забота и желание убедиться.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и потянула его к себе для поцелуя, вкушая на его губах свой собственный вкус.
Ламин медленно, не отрывая от неё взгляда, снял с себя штаны и шорты. В свете, пробивающемся из окна, его тело казалось особенно рельефным и сильным. Моника не могла отвести глаз, её взгляд скользнул вниз, и она замерла, увидев его возбуждение. В её глазах читалось не страх, а чистое, неподдельное любопытство и лёгкая, трепетная робость.
Парень заметил её взгляд и тихо усмехнулся, но не стал комментировать. Вместо этого он наклонился к штанам, порылся в кармане и достал оттуда небольшой квадратик — презерватив.
— Предусмотрительно, — тихо улыбнулась она, пытаясь скрыть смущение под маской иронии.
— Не думаю, что мини-футболисты нам сейчас нужны, — парировал он с той же лёгкостью, однако в его глазах читалась серьёзность. Он заботился о ней. Всегда.
Он разорвал упаковку, но не стал торопиться. Вместо этого опустился перед ней на колени, его пальцы, всё такие же нежные и внимательные, мягко коснулись самой сокровенной части её. Он аккуратно провёл пальцами по её нежной плоти, изучая, готовя, заставляя её снова задышать чаще.
— Возможно, будет немного неприятно, — предупредил он. — Я постараюсь быть максимально осторожным.
Он нанёс на пальцы прозрачную смазку, и её прохлада заставила Монику вздрогнуть. Его прикосновения стали ещё более плавными, скользящими, готовя её тело к тому, что должно было произойти. Он снова поцеловал её — глубоко, влажно, отвлекая от возможного дискомфорта, пока его пальцы продолжали свою нежную работу.
И только когда он почувствовал, что её тело достаточно расслаблено и ответило ему влажным теплом, он медленно, не переставая целовать её, надел презерватив. Ламин смотрел ей в глаза, давая ей последнюю возможность остановить его, но в её взгляде он видел лишь доверие и сумасшедшее желание.
— Готова? — снова спросил он.
Она кивнула, не в силах выговорить ни слова, и потянула его к себе, навстречу.
Он вошёл в неё медленно, преодолевая сопротивление, давая ей время привыкнуть. Её лицо сморщилось от непривычного ощущения, и он замер, снова покрывая её лицо поцелуями, шепча слова утешения.
— Всё хорошо... скоро пройдёт... просто дыши...
И правда, боль постепенно уступила место странному чувству полноты. Он начал двигаться — сначала едва заметно, короткими, осторожными толчками, внимательно следя за её реакцией. Постепенно, по мере того как её тело расслаблялось и начинало отвечать ему встречными движениями, его ритм становился увереннее, глубже, но оставался таким же уважительным и бережным.
Её неопытность уступала место влечению. Её бёдра сами находили нужный угол, её руки обвились вокруг его шеи, притягивая его ближе для поцелуев, которые становились всё более жадными и беспорядочными. Она слышала его стоны, чувствовала, как дрожат его мышцы под её ладонями от напряжения, и это придавало ей уверенности.
Он чувствовал, как её внутренние мышцы начинают ритмично сжиматься вокруг него, и это сводило его с ума. Он ускорился, уже не в силах сдерживаться, но всё ещё контролировал каждое движение, чтобы не причинить ей боль.
— Моника... — его голос сорвался в низкий, хриплый стон, когда он почувствовал, как её тело начало содрогаться.
Парень продолжал двигаться, продлевая её наслаждение, пока её конвульсии не стали утихать. Только тогда он позволил себе отпустить контроль.
Он рухнул на неё, заботливо перенёс свой вес на руки, чтобы не раздавить её, и спрятал лицо в её шее, пытаясь отдышаться. Их сердца бились в унисон — часто, громко, выстукивая ритм только что пережитого потрясения.
Они лежали так несколько минут, не двигаясь, не произнося ни слова. Просто дышали, чувствуя, как их тела медленно остывают, а реальность постепенно возвращается.
***
хихи, такие вот дела)))
эпилог 31 декабря!
tg: spvinsatti