Глава 31: Макабр
После угрозы Марии в классе наступила мёртвая, оглушительная тишина. Было слышно только тяжёлое дыхание самой блондинки и сдавленные, подавленные всхлипы её заложницы.
Это было чудовищно.
Моника, чувствуя, как колени подкашиваются от страха, заставила себя сделать медленный, осторожный шаг вперёд. Она подняла руки ладонями наружу в классическом жесте «я безоружна и не опасна».
— Мария, — её голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё сжалось в ледяной ком. — Всё хорошо. Мы просто поговорим. Давай... давай отпустим её, хорошо? Она ни в чём не виновата.
Эти слова вместо того чтобы успокоить, подействовали как спичка, брошенная в бензин. Взгляд блондинки, и без того безумный, загорелся новой, дикой яростью.
— ВРАНЬЁ! — её крик был пронзительным и истеричным. Она резко дёрнула заложницу за волосы, откинув её голову назад. Лезвие ножа глубже впилось в кожу, и на шее девушки выступила алая капля крови, медленно сползая вниз. — Вы все виноваты! Все одинаковые!
По щекам заложницы текли слёзы.
— Разговоры закончены! — выкрикнула Мария, трясясь всем телом. — Все отошли к стене! К дальней стене! Сядьте на пол и не двигайтесь! Немедленно!
Её голос сорвался на визг. Лезвие снова дёрнулось, угрожающе блеснув.
Девушки, не споря, попятились к указанной стене. Они опустились на холодный паркет, стараясь двигаться плавно и предсказуемо. Никто не хотел провоцировать очередной взрыв. Они подчинились, понимая, что любое неверное движение может стоить жизни той девушки.
Мария, не отпуская свою жертву, двинулась вдоль стены, пятясь к выходу. Её движения были резкими. Затем она с силой пнула ближайшую парту. Дерево с противным скрежетом поехало по полу, натыкаясь на другие столы. Ещё один пинок — и вот уже несколько парт сплелись в хаотичную, но внушительную баррикаду, наглухо блокируя единственную дверь.
Теперь она оказалась в позиции силы. Мария — у выхода, пусть и заблокированного. Они — в ловушке, зажатые у дальней стены.
Девушки сидели на холодном паркете, прислонившись спинами к прохладной стене. Лусия пыталась поймать взгляд заложницы, что теперь была бледнее мела. Шатенка чуть заметно кивнула ей, пытаясь передать хоть крупицу спокойствия, поддержать безмолвно. Но в глазах пленницы читался только парализующий ужас.
Моника же не сводила глаз с Марии. Она изучала её, выискивая малейшую слабину, малейшую возможность. И то, что она увидела, заставило её сердце сжаться ещё сильнее, но уже по другой причине.
Да, Мария была в ярости. Её руки дрожали, сжимая нож. Её дыхание было частым и прерывистым. Но за всей этой показной агрессией, за этим театром угроз, Дамиба разглядела нечто иное.
Глаза. Её глаза выдавали её. Они были не просто безумными. Они были испуганными. Глубоко, до дрожи в коленях, испуганными. В них читалась растерянность животного, загнанного в угол, которое не знает, что делать дальше, но отчаянно пытается казаться опасным. Казалось, она и сама не до конца понимала, что делает, куда зашла эта ужасная игра и чем она может закончиться. Она действовала на чистом адреналине и отчаянии, и это делало её в тысячу раз опаснее. Потому что предсказать действия того, кто и сам себя не контролирует, было невозможно.
Тишина в классе была тяжёлой. Брюнетка, преодолевая ком в горле, осторожно нарушила её.
— Мария... — её голос прозвучал уверенно, стараясь не спугнуть хрупкое равновесие. — Мы знаем про Беатрис. Мы знаем, что она тебе сделала. Мы на твоей стороне. Но то, что ты делаешь сейчас... ты губишь своё же будущее.
Она надеялась, что признание и предложение поддержки вызовут диалог, растопят лёд. Это была ошибка.
Имя «Беатрис» подействовало на Марию как красная тряпка на быка. Но не страх отразился в её глазах, а слепая, всепоглощающая ярость.
— Вы НИЧЕГО не знаете! — её крик сорвался с губ. — Вы хотите меня пожалеть? Притвориться, что понимаете? Я ненавижу вашу жалость! НЕНАВИЖУ!
Её рука с ножом дёрнулась, и лезвие опасно качнулось у горла заложницы. Та зажмурилась, сдерживая стон.
И понеслось. Блондинка начала говорить, её слова вырывались наружу бессвязным, ядовитым потоком ненависти и боли.
— Все вы... все смеялись! — она всхлипнула, но тут же сжала зубы. — А эти учителя... эти взрослые... делали вид, что ничего не происходит! Все вы — палачи! А я... я просто хотела, чтобы меня оставили в покое!
Её мир был чёрно-белым, поделённым на два лагеря: мучители и жертва. И себя она видела единственной невинной жертвой в этом аду.
— Мария, мы тоже против этой ужасной травли! — тихо сказала Лусия, пытаясь достучаться. — Мы на твоей стороне!
— Мы тебя понимаем, — подхватила Моника; её голос дрожал, но она старалась сохранять спокойствие. — Просто отпусти её. И отпусти нас. Мы поможем тебе. Обещаем.
Но блондинка лишь горько, истерично рассмеялась.
— Неправда! Вы все — суки! Лицемерные суки! — её голос сорвался на визг. — Ты, Лусия — сестра Паулы, которая тоже надо мной смеялась! А ты, Моника — сестра Кейна, который смотрел сквозь меня, будто я пустое место! Вы все часть этой системы! Вы все должны заплатить!
В этот момент раздался громкий стук в дверь.
— Что там происходит? — послышался озабоченный голос учителя за дверью. — Откройте немедленно!
Ручка двери дёрнулась, но баррикада из парт не дала ей открыться.
Ярость на лице Марии сменилась паникой. Её глаза метнулись к двери, затем к заложникам.
— Уходите! — закричала она в сторону двери. — Уходите, или я... я перережу всех! Я не шучу!
Снаружи на мгновение затихли, потом дверь снова затрясли с новой силой.
— Немедленно откройте!
Паника Марии достигла пика. Она резко дёрнула заложницу и приставила остриё ножа прямо к её груди, к области сердца.
— Я СДЕЛАЮ ЭТО! — завизжала она.
Девушка в её руках вскрикнула от ужаса.
— Не надо! — Моника вскочила на ноги, забыв об осторожности. Она кричала уже не Марии, а в дверь. — Правда, не надо! У неё заложница!
Снаружи наступила тишина. Блондинка, тяжело дыша, смотрела на брюнетку широко раскрытыми глазами, словно впервые увидев её. Нож в её руке всё так же был приставлен к груди девушки, но дрожь в пальцах стала заметнее. Осознание того, что игра пошла по‑настоящему, начало медленно и неумолимо доходить до неё.
Мария истерично усмехнулась.
— Сядь, Моника.
Дамиба медленно, не сводя с неё глаз, опустилась на пол. Её пальцы инстинктивно нашли и сжали холодную руку Лусии, ища хоть какую‑то опору в этом безумии.
— Сейчас мы делаем так, — блондинка говорила чётко, отчеканивая каждое слово, однако в её глазах по‑прежнему бушевала буря. — Ты звонишь Ламину, — она уставилась на Монику. — И говоришь ему, чтобы он привёл сюда Падилью. Сейчас же. Прямо в этот класс. А потом... потом я посмотрю. Может быть, я вас отпущу.
— Но... она в участке, — осторожно возразила Моника, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Её арестовали и просто так не отпустят.
— Да мне БЕЗ РАЗНИЦЫ! — крик Марии снова сорвался в визг, и нож в её руке дёрнулся, заставив заложницу вздрогнуть. — Мне нужно, чтобы её ПРИВЕЛИ СЮДА! Иначе я вас всех прикончу, я уже... мне уже нечего терять! — в её голосе прозвучала отчаянная, леденящая душу правда. — И главное... — она пригнулась ближе, и её шёпот стал шипящим. — Не говори, что здесь происходит! Ни слова о ноже, о заложнице, НИЧЕГО! Скажешь — она умрёт первой. Понятно?
Моника и Лусия переглянулись. В глазах каждой читался один и тот же немой ужас. Это был полный, абсолютный, беспросветный пиздец. Они оказались в ловушке с обезумевшим человеком, который диктовал условия, не подлежащие обсуждению.
Дамиба сделала тяжёлый, прерывистый вдох, чувствуя, как груз ответственности давит на плечи всей своей тяжестью. Каждый вариант был плох. Но неподчинение означало немедленную смерть для невинной девушки.
— Хорошо, — она медленно потянулась за телефоном в кармане, преувеличенно плавно, чтобы не спровоцировать новый взрыв. — Я это сделаю.
***
Телефон на кухонном столе зазвонил. Вибрация заставила подпрыгнуть столовые приборы. Ламин, с набитым ртом, неохотно оторвался от тарелки с пастой и потянулся к аппарату.
На экране светилось: «Моника <3».
Уголки его губ непроизвольно поползли вверх. Он прожевал и взял трубку.
— Привет, красотка, — начал он. — Соскучилась так, что не могла дождаться окончания уроков?
Но вместо ласкового ответа в трубке повисла тяжёлая, напряжённая пауза. Потом донёсся её голос — тихий, сдавленный и до боли знакомый по тому, как она звучала, когда была на грани.
— Ламин... Ты... доверяешь мне?
Его улыбка мгновенно сползла с лица. Он выпрямился на стуле, всё его внимание теперь было приковано к телефону.
— Конечно, — ответил он без тени сомнения, однако в его голосе появилась насторожённость. — Что за вопросы? У тебя всё в порядке?
— Всё... Всё нормально, — она лгала, он это почувствовал всем нутром. — Просто... Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. Пожалуйста.
— Всё, что угодно, — он ответил мгновенно.
— Привези Алекс в «Пиа де Саррию». Прямо сейчас.
В трубке повисло ошеломлённое молчание. Ямаль замер, не в силах сразу осознать услышанное.
— Что? — это было всё, что он смог выжать из себя. Его мозг отказывался обрабатывать просьбу.
— Пожалуйста, Ламин, просто сделай это. Без вопросов. Я не могу объяснить сейчас. Просто сделай.
— Моника, ты в своём уме? — его голос стал резче. — Я не буду этого делать. Ни за что. Ты знаешь, через что я прошёл, чтобы дистанцироваться от неё? Что вообще происходит?
— Пожалуйста... — в её голосе послышались сдавленные слёзы, и это заставило его сердце сжаться. — Это очень важно. Поверь мне.
— Нет! — он уже почти кричал, вскакивая со стула. Его тарелка с грохотом упала на пол, но он не обратил на это внимания. — Я не собираюсь её вытаскивать из участка! Это абсурд! Ты должна мне объяснить...
Но она уже не слушала. Он слышал лишь её прерывистое, паническое дыхание в трубке, а потом — тихий, отчаянный шёпот, обращённый не к нему:
— Он... он не хочет...
И потом громкий чужой голос на заднем плане:
— Ты что, не можешь его убедить?
Ламин застыл на месте, леденящий ужас сковал его. Моника была не одна. И с ней явно происходило что-то ужасное.
— Моника? — его собственный голос прозвучал хрипло и испуганно. — Моника, что там происходит? Ответь мне!
Но в ответ он услышал лишь короткий, обрывистый вдох и тихий щелчок — соединение прервалось.
Ямаль стоял посреди кухни, сжимая в руке безмолвный телефон, и смотрел в пустоту.
Что это только что было?
Он вскочил, одной рукой хватая со стола ключи от машины, а другой пытался снова дозвониться Монике. Его сердце бешено колотилось, в ушах стоял оглушительный звон. Каждая секунда молчания была пыткой.
В этот момент по лестнице с грохотом сбежал Кейн. В руке он сжимал телефон, из которого доносилась тревожная какофония экстренных новостей.
— Ламин! — выдохнул он, еле переводя дух. — В «Пиа де Саррии»... там взяли класс в заложники, всех эвакуируют! Надо ехать, надо забрать Монику и Лусию! Они там должны быть!
Парень замер. Он сделал медленный глубокий вдох, пытаясь загнать обратно нахлынувшую панику. Потом выдохнул. И ещё раз вдохнул. Его взгляд, остекленевший от ужаса, медленно сфокусировался на брате.
— Кейн, — его голос прозвучал неестественно тихо и спокойно. — Кажется... Моника в числе заложников.
Кейн застыл, рот у него приоткрылся от непонимания.
— Откуда... откуда ты знаешь?
— Она мне только что звонила, — Ламин машинально посмотрел на всё ещё безмолвный телефон в руке. — Не знаю почему, но им нужна Алекс.
***
Существует фраза «не делай добра — не получишь зла». Моника никогда не считала, что это действительно так. Мир, конечно, был жесток и несправедлив, но она верила, что даже маленькое доброе дело может стать лучиком света в кромешной тьме. Она всегда мечтала, что, вырастив, будет помогать одиноким, запуганным детям — таким, какой когда-то была сама. Станет для кого‑то опорой, которую сама так отчаянно искала в детстве.
Взрослой она, конечно, ещё не стала. Но разобраться в этой тёмной истории с Беатрис она считала своим долгом. Кто‑то же должен был протянуть руку, докопаться до правды, положить конец цепи жестокости и безразличия.
И что теперь?
Сумасшедшая школьница, которую, вероятно, довели до отчаяния, взяла в заложники её и ещё несколько невинных девчонок. А ведь всё началось с её попытки помочь — с похода к Алекс, с желания восстановить справедливость. Судьба — та ещё злодейка с извращённым чувством юмора.
Она медленно обвела взглядом кабинет, ища хоть какую‑то идею, хоть малейшую возможность повлиять на ситуацию. Но взгляд упирался лишь в знаки безысходности.
Плачущая Ноа, которая казалась готовой вот‑вот раствориться в собственных слезах от страха. Лусия с красными, опухшими от слёз глазами, бессильно сжимающая её руку так крепко, что кости ныли.
Ничего. Ни одной вменяемой мысли. Голова была пуста, отключившись от ужаса и невозможности осознать происходящее.
Оставалось лишь одно — слепо и отчаянно надеяться, что Ламин что‑нибудь придумает. Что он услышал в её голосе тот самый леденящий страх и поймёт: дело не в капризе. Что он сможет как‑то помочь, потому что находиться здесь, в этой ловушке, с каждой секундой становилось всё невыносимее.
Резкий пронзительный вой сирены разрезал тишину класса, заставив всех вздрогнуть. Моника невольно выдохнула с облегчением и на мгновение зажмурилась. Полиция. Наконец. Значит, их ищут. Значит, есть шанс.
Но радость была мимолётной.
Мария, не отпуская свою пленницу, резко рванулась к окну, отодвинув край шторы. Увидев мелькающие внизу синие огни, она злостно, почти по‑животному простонала.
— Вы что, идиотки?! — её голос сорвался в визг. — Я ЖЕ ЯСНО сказала: никакой полиции!
Сердце Моники ушло в пятки.
— Мы ничего не делали! — поспешно, почти моляще, сказала она, поднимая руки. — Я же звонила Ламину, помнишь? Я ничего не говорила! Наверное, это учитель поднял тревогу!
— Да ты что! — блондинка фыркнула с невероятным для её состояния презрением. Она оттолкнула заложницу — та с тихим стоном сползла на пол — и сделала несколько шагов к Монике. Нож в её руке теперь был направлен прямо на них. — Вы все заодно! Все лжёте! Все хотите меня сдать!
— Мария, нет, — Дамиба пыталась говорить мягко, успокаивающе, но её голос предательски дрожал. Она отползла к стене, чувствуя холод штукатурки за спиной. — Мы просто хотим помочь тебе. Мы понимаем тебя. Мы знаем, что ты страдала.
— МНЕ НЕ НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ! — закричала девушка, надвигаясь на неё. — Мне нужно, чтобы вы ПОНЯЛИ! Поняли, каково это — быть униженной, быть никем!
— Мы понимаем! — отчаянно парировала брюнетка, её глаза были прикованы к лезвию в сантиметрах от лица. — Но это не выход! Ты только всё усугубляешь!
— ВЫХОД? — Мария истерично рассмеялась; этот звук был страшнее любого крика. — Выхода уже давно нет! Его не было с того момента, как та стерва Беатрис решила, что может делать со мной всё, что захочет!
Она сделала паузу, её грудь тяжело вздымалась.
— Но я ей показала! Я всех их напугала! — в её глазах вспыхнула лихорадочная гордость. — Я пришла к ней ночью. Вломилась в её комнату. И сказала... — она наклонилась так близко, что Моника почувствовала её горячее, прерывистое дыхание на коже. — Сказала, что если она не покончит с собой, я найду и убью её маму и папу. По частям.
Блондинка откинулась назад, довольная своим признанием, наблюдая, как ужас на лице девушек сменяет все остальные эмоции.
— И знаешь что? — прошептала она уже почти ласково. — Она мне поверила. Потому что видела в моих глазах, что я не шучу. И она сделала это. Сделала, как я сказала. А ты... ты будешь следующая!
В следующее мгновение она рванулась вперёд, занося нож для удара. Моника инстинктивно зажмурилась, готовясь принять боль.
Но боль не пришла. Вместо этого раздался тяжёлый толчок, глухой удар о тело и пронзительный, душераздирающий визг Лусии.
Дамиба открыла глаза как раз в тот момент, когда нож с противным хлюпающим звуком вошёл в плечо её подруги. Лусия замерла на мгновение, её глаза округлились от шока и невыносимой боли, а затем она с криком рухнула на пол.
Из громкоговорителя на улице раздался металлический, усиленный голос
— Здание освободить! Предупреждаем в последний раз!
Но Моника уже ничего не слышала. Кровь ударила в голову, смывая страх и оставляя лишь ясную, холодную ярость. Мария пыталась подняться.
Дамиба двинулась с места. Она подскочила к Марии, сбила её с ног одним резким движением, схватила ближайший стул и со всей силы ударила им по голове обезумевшей девушки.
Раздался глухой, кошмарный стук. Тело блондинки обмякло и затихло, потеряв сознание.
В ушах у Моники встал оглушительный звон. Руки судорожно задрожали, а колени начали подкашиваться. Весь класс поплыл перед глазами. Из этого транса её вывел лишь жалобный, прерывистый стон.
Она повернулась. Лусия лежала на боку, зажимая рану на плече, из которой сочилась алая кровь. По её лицу текли слёзы боли и страха.
— Лу... — брюнетка рухнула на колени рядом с ней, пальцы потянулись к ране. — Всё... всё будет хорошо. Сейчас всё будет.
Она аккуратно, стараясь не причинить ещё больше боли, извлекла нож. Шатенка вскрикнула, её тело вздрогнуло. Монике стало дурно от вида крови, хлеставшей сильнее, но она сжала зубы.
Остальные девушки, воспользовавшись моментом, молча в панике стали убирать баррикаду у двери, освобождая проход.
Дамиба сорвала с себя пиджак, а затем, не задумываясь, и рубашку, оставаясь в чёрном бюстгальтере. Она скомкала белую ткань и туго, с силой затянула её вокруг раны Лусии, пытаясь остановить кровотечение.
— Держись, — хрипло прошептала она, прижимая ткань к ране. — Держись, пожалуйста.
Лусия кивнула, пальцы вцепились в руку брюнетки. Моника осторожно, стараясь не задеть рану, обняла подругу. Её собственное тело сотрясала мелкая дрожь, по щекам текли беззвучные слёзы. Она посмотрела на свои руки — залитые кровью — и тихо заплакала.
— Всё хорошо, — прошептала она, больше убеждая себя, чем подругу. — Спасибо, ты спасла меня.
Лусия отстранилась и сквозь слёзы улыбнулась, протягивая пиджак, чтобы Моника накинула его.
Осторожно помогая подруге подняться, Дамиба почувствовала, как та напряглась от боли, но стиснула зубы и опёрлась на неё. Они двинулись к выходу.
Шатенка, бледная, почти зелёная, ковыляла, прижимая здоровой рукой самодельную повязку, которая уже начинала протекать.
На пороге Моника остановилась и обернулась. Её взгляд упал на неподвижное тело Марии. В груди что‑то сжалось — не жалость. Нечто более сложное и горькое: глубокая, всепоглощающая печаль от всей этой напрасной боли, от всех сломанных судеб.
Она тяжело вздохнула, повернулась и, обняв Лусию крепче, сделала последний шаг за дверь — навстречу вою сирен, крикам и людям в форме, вбегающим внутрь. Шаг из кошмара обратно в реальность, которая уже никогда не будет прежней.
***
Ламин метался по всему двору Пиа де Саррии. Он требовал пропустить его внутрь, рвался вперёд, не слушая доводов полицейских о процедурах и опасности.
— Я должен туда! Моя девушка там! Вы не понимаете! — его голос сорвался на хрип, он пытался оттолкнуть офицера, преграждавшего ему путь, но его тут же взяли под руки.
— Успокойтесь, сеньор! Всё под контролем! Эвакуация идёт!
Но он не слышал. Он не мог найти себе места.
Фарук стоял чуть поодаль, задумчиво и тяжело наблюдая за пасынком. Он не лез с утешениями, не пытался его остановить. Он просто видел его боль. И когда Ламин в очередном приступе отчаяния, вырвавшись, в изнеможении рухнул на капот ближайшей полицейской машины, опустив голову на руки, мужчина медленно подошёл к нему.
Он не сказал ни слова. Просто обнял его за плечи крепко, по-мужски, притянув к себе. Ямаль на мгновение замер, а потом его тело обмякло, и он позволил этой редкой поддержке накрыть себя, хоть и ненадолго.
В этот момент главные двери школы распахнулись.
Сначала вышли офицеры в полном обмундировании, затем — несколько девушек. Они шли, обнявшись: некоторые плакали, другие смотрели в пустоту, находясь в шоке. Ламин резко поднял голову, взгляд лихорадочно бегал по лицам.
— Где Моника?
И тогда они появились.
Брюнетка вышла, почти неся на себе Лусию. Она была бледна, её руки и грудь были залиты тёмной кровью. Шатенка, прижимая к плечу окровавленную повязку из белой рубашки, едва передвигала ноги; её тело била мелкая дрожь.
Ламин рванул вперёд, обходя оцепление, не слушая окриков. Он подбежал к ним как раз в тот момент, когда медики уже подхватывали обессилившую Лусию и укладывали её на носилки.
Но его взгляд был прикован к Монике. Он схватил её за плечи, не веря своим глазам, ощущая липкую влагу крови на её коже.
— Мони... — его голос сорвался.
Она подняла на него глаза — пустые, огромные, полные незастывших слёз. И тогда её тело вдруг затряслось — тихо, мелко, беззвучно.
Парень не стал ничего говорить и не стал спрашивать. Он просто притянул её к себе, обнял так крепко, как мог, стараясь своим теплом согреть её ледяную кожу, своим дыханием вернуть её к жизни.
И она сломалась. Всё, что сдерживалось часами ужаса, весь страх — вырвалось наружу в одной душераздирающей беззвучной истерике. Она уткнулась лицом в его грудь, вцепилась пальцами в его куртку и просто плакала, пока её тело сотрясали судороги. А он держал её, гладил по волосам и шептал что‑то бессвязное и успокаивающее, закрывая её собой от всего мира.
***
tg: spvinsatti