Право голодных

01.11
Я постоянно чувствую себя ещё большей воровкой, чем являюсь на самом деле. Внутри меня столько чувств, что я могу разорваться в любой момент. От горя или от любви, не знаю. Ничего не знаю.

Всё кажется, что надо мной кто-то смеётся. Слышатся хлопки зрителей, голос ведущего, он шутит о чём-то, и только я не понимаю, что происходит. Верю, что всё взаправду. Шоу Трумана, не иначе.

Я не заслужила такого счастья. Не заслужила этих дней, когда мы вместе завтракаем, когда вместе едем в универ, а после он возит меня смотреть квартиры. Они все жуткие и дорогие, я не хочу там жить. И Джису тоже не захочет.

Тэхён говорит, что мы у него можем сколько угодно оставаться. Что он не против, что ему с нами веселее и приятнее. Он даже заикнулся как-то, что, если нас с Джису смущает, может съехать к отцу или друзьям. Так мы себя, мол, комфортнее чувствовать будем. Я тогда чуть не разрыдалась от того, какой он хороший, и как я перед ним виновата. Как много во мне этой паршивости – вины.

Я с ним постоянно смеюсь, но внутри меня творится ужас. Всё время как на иголках, всё время в напряжении. Мне начали сниться кошмары. Я просыпаюсь в них, а Тэхён обо всём узнал и выставил нас на улицу. Он так не сделает, я знаю. В нём слишком много доброты и благородства. И от этого мне стыдно.

Хочется признаться. Хочется рассказать ему всё, покаяться, что ли.

Я готова и к его ненависти, и к его презрению. Я не жду, что он меня простит. Хотя, зачем перед самой собой скрываться. Я об этом мечтаю. Чтобы он понял меня и простил. Чтобы это ничего не изменило.

Только так не получится. Если он простит, значит, будет жалеть меня, значит не любовь это будет никакая. Нельзя его так к себе привязывать-приковывать, втягивать в свою жизнь и своё горе. Нельзя.

Я хочу, чтобы он был счастлив.

Но меня ломает и корёжит от секретов, от того, что я с ним не честна.

Я принимаю его помощь. Принимаю его друзей. Чонгук с Джису, кажется, подружился, он каждый день приходит и даже гулять с ней ходил. Я сперва боялась, но Тэхён меня успокоил. И Джису такая довольная! Нельзя её было запирать. Нельзя. Ей нужна жизнь, ей необходимо общаться. Она сама расцветает, когда вместе с Чонгуком.

Думаю, он ей нравится, и это тоже неправильно, этого нам тоже нельзя. Потому что Чонгук исчезнет, когда исчезнет Тэхён. А мне всё кажется, что это произойдёт совсем скоро. Я предчувствую. Предчувствую, что совсем скоро всё раскроется, хотя это, конечно, глупости. Только мне всё равно страшно.

А что, если Джису по-настоящему влюбится? Не знаю уж, от того ли это, что Чонгук – первый парень, с которым она может нормально общаться, или и правда он в её вкусе, только мне всё это не нравится. Ей тоже будет больно.

Чонгуку, вон, родители невесту подыскивают. А моя Джису? Что я могу ей дать? Ничего. Ни ей, ни себе. Никому.

Человек я бесполезный, кажется, будто только боль и способна вокруг себя концентрировать. А сама, хитрая, наслаждаюсь. Счастьем наслаждаюсь. Любовью.
Сегодня возвращаюсь в клуб. Не хочу туда идти. Но деньги на залог и на аренду надо искать где-то. И так на это придётся все сбережения мои жалкие отдать, что Тэхёну возвращать собиралась.

Сейчас там будет ещё хуже, чем раньше. Ещё гаже.

Я предательница, будто бы. Как возвращаться к нему в кровать, после того, как была там?

Как долго мне надо будет смывать с себя чужие руки, насколько яростно оттирать их с себя, чтобы его прикосновения единственными на моей коже остались? Как мне быть? Как справиться с этим? Как не разломаться? Не раздвоиться?

Не знаю.

Я ничего не знаю.

Ничего.

Дженни было гадко. Именно так – гадко. «Хостес» – не самое подходящее слово для обозначения девушек, которые становились для гостей матерями, жёнами и дочерями, в зависимости от предпочтений клиентов. А они действительно становились, и улыбались, и пили, и танцевали, и выслушивали, и поддерживали, и одаривали ненастоящим своим сочувствием.

Дженни не понимала, неужели мужчины эти, не понимают, что девушки с ними разговаривают только из-за того, что им за это платят? Неужели им самим не противно от того, что одаривают их вниманием за деньги, что пьют с ними так радостно и бодро из-за того, что процент от каждой проданной бутылки уходит хостес в карман? Неужели не замечают они пустых глаз и безразличия в голосе?

Сама Дженни пришла в клуб, благодаря однокурснице. Та увидела, как она, ещё на первом курсе, в самом начале учёбы, всю пару провела, отправляя свои резюме в разные фирмы. Она на перерыве подошла к Дженни, и предложила попробовать. Та сперва отказалась. Ей казалось, что моральные её принципы такого не позволят. Она думала, что даже за миллион долларов ни за что и никогда не стала бы своё тело продавать. Проблема была в том, что миллион долларов – сумма нереальная и невозможная. А двести баксов за ночь – это вполне настоящие деньги. Дженни тогда быстро посчитала, нехотя, против воли, что за пару недель работы сможет купить Джису новую коляску и закрыть несколько долгов по медицинским счетам. Но в тот день она отказалась.

Уверенность пришла к ней внезапно. Она возвращалась с очередного собеседования, куда её позвали просто для массовки, явно даже не открывая резюме, в котором было указано, что опыта работы у неё нет. Дорога заняла три часа в обе стороны, а сам разговор с менеджером – усталой тёткой лет сорока пяти с пятнами пота на белой блузке, не больше трёх минут.

«Это же не проституция?», – написала Дженни одногруппнице. «Не парься», – ответили ей.

Конечно, реальность оказалась совсем не такой радужной. Дженни платили только половину от обещанного, потому что она была не постоянной сотрудницей. А после того, как она, всего месяц проработав каждую ночь, попросилась на работу по дням, стали давать и того меньше. И всё равно, это были деньги, которые нельзя было заработать больше нигде. И поэтому она продолжала ходить в тот клуб, из которого давно уже уволилась одногруппница, улетев с одним из своих гостей в Эмираты.

Дженни там многое поняла о себе. Среди горячих, потных тел, паров алкоголя и сигарет, она узнала, что может улыбаться при любых обстоятельствах, любую чушь может слушать с доброжелательным лицом и после любых действий мужчины может пожелать ему хорошего вечера.

Секс в клубе и правда был запрещён. И девушки, которые попадались за тем, что спали с клиентами, даже если происходило это за пределами клуба, с позором изгонялись. Но бывали случаи, когда в условиях рыночных отношений возникали настоящие, с любовью и заботой. И тогда хостес приходила к менеджеру, и он вычитал с неё неустойку. Как будто древний какой-то выкуп из рабства. Прекрасные девушки отдавали всё, что имели, чтобы расправить крылья и улететь. Дженни этого избежала, когда начались её отношения с Хисыном. Она, как та, кто просто подрабатывал, вообще была на особом счету. И пусть платили ей меньше, обязательств, унижающих человеческое достоинство, у неё было меньше тоже.

Секс был запрещён, но вот тач – он приветствовался. Прикосновениям девушка не имела права противиться. Трогать их можно было где угодно, но только сквозь ткань, и, когда навязчивые ухажёры, пытались правила нарушить, девушки изворачивались, как могли. Дженни и сама множество раз предлагала пойти потанцевать или выпить, лишь бы избежать неприятных чужих рук на своём теле. Она знала, что в некоторых клубах за прикосновения доплачивали специальные чаевые, даже в прайсе цена была прописана, но это было совсем жутко, и она просто принимала деньги, которые ей совали то в руки, то в груди влажными пальцами, и улыбалась, улыбалась, улыбалась. До спазмов в мышцах лица.

Постоянных сотрудниц она называла цветочными девушками. Они все брали себе псевдонимы – названия растений или цветов. Иногда на своих родных языках, иногда на английском, порой и вовсе на латыни. Дженни казалось, что это какая-то пошлость, оставшаяся в стрёмных американских комедиях из 80-ых, но одногруппница объяснила это просто: «Так они себя защищают. Тебе бы тоже стоило. Это как костюм. Надеваем же мы сюда платья и каблуки? Банковские работники рубашки и галстуки? Официанты униформу? Имя – такой же атрибут. Когда они выходят отсюда, имя исчезает». Дженни сперва в это объяснение верила, а после перестала. Цветочные девушки не забывали о том, кто они, когда выходили из клуба. Они и там, за его пределами, продолжали быть такими же отстранёнными и безразличными, они и там выбирали молчать и улыбаться.

Дженни казалось, что они выбирают себе цветочные имена, потому что цветы – это корни. И это их связь с этим местом и этой жизнью. Она оставалась Дженни. Потому что хотела в любом случае помнить, кто она на самом деле. И ради чего она этим занимается.

Цветочные девушки работали тяжело. С семи вечера и до шести утра они не имели возможности присесть, если только не позвали их за столик, или если они не привлекали клиентов за барной стойкой. У них, и у Дженни тоже, были мозоли на ногах и боли в спине от долгого ношения каблуков. Пластыри запрещались. Менеджер говорил, что они уродуют общую картину и не привлекают мужчин, и Дженни спрашивала: неужели им больше нравится смотреть на кровавое мессиво вместо ног, чем на пластыри? Ответ был очевиден.

В тот вечер Дженни чувствовала себя ещё хуже, чем обычно. На танцполе её быстро заметил какой-то молодой парень. Он был весел и не груб, шутил о чём-то, перекрикивая музыку, и Дженни смеялась, хотя не понимала ни слова.

Он предложил ей познакомиться поближе, и она, естественно согласилась. Прежде чем подняться на второй этаж, где располагались вип столики, Дженни кивнула бармену, показывая, что помнит: поить клиентов надо коньяком. Предыдущая партия плохо расходилась, а алкоголь был дорогой и не использовался в коктейлях. У девушек всегда были установки: на что делать акцент. Чем больше продашь, тем больше получишь. И за одну ночь на ламинированные листки с меню опускались десятки тонких женских пальчиков и указывали на самые дорогие позиции.

За их столиком оказалось ещё две цветочные девушки – Абелия и Рози. Они были очень похожи между собой. Не внешностью, нет. У Абелии были густые тёмные волосы, из которых она плела тяжёлые косы. Кожа её была смуглой, и девушка специально мазала её маслами с блёстками, чтобы та переливалась медью в истеричном свете огней. У Рози волосы были белыми, как снег, и липли к влажной от пота коже, к ключицам и плечам, но всё равно она оставалась красивой, как луна. Они были похожи в другом. Тонкие шеи их, казалось, могли вот-вот сломаться от тяжести ожерелий из драгоценных металлов. Спины их были прямыми, а ноги они всегда складывали вместе и выставляли чуть в сторону, чтобы те казались длиннее. На ногах были мозоли, и Дженни грустно улыбнулось.

Их роднили глаза. Пустые и холодные. Глаза, за которыми не кроется ни участия, ни внимания. Даже усталости в них не было. Только бесконечная какая-то пустыня, которой не видно ни конца, ни края.

– Неужели мужчины не понимают? – Спрашивала Дженни.

– А зачем им это? – Пожимала плечами одногруппница, щедро обрызгивая себя духами, одёргивая короткое платье. – Они приходят сюда, как покупатели. Ну не надо такое лицо строить, мы все знаем правила! – Заметила она промелькнувший в глазах Дженни гнев. – Мы не совсем товар, конечно, а типо опции. Вчера вот я исполняла опцию жилетки. Нахуй ему не хотелось меня лапать, человеку жена изменила, он просто хотел отомстить, и не смог, любовь, бля. Ну я его слушала, говорила, что жена ещё приползёт. И подливала, и подливала. Все в выигрыше. А ещё был у меня постоянник, которому хотелось, чтобы я его хвалила. От мамочки типо недополучил любви, и я ему постоянно вешала на уши, что он и красавец, и умница, и в компании у него друзей нет только от того, что все ему, такому таланту, завидуют. Какое им дело, искренне я это говорю или пизжу? Никакого? И ты не думай слишком много. Будь тем, кого они хотят видеть!

Дженни совет этот запомнила и несла с собой не только в клубе, но и по жизни. Для Хисына она была дочерью. Для Тэхёна сперва – ненавязчивой подружкой. Это позже влезла любовь её и всё испортила. Так она неплохо справлялась.

Компания состояла из молодых мужчин, кажется, никому из них не было и тридцати. Они праздновали чей-то день рождения, активно своим гостьям подливали. Абелия минут через тридцать увела нескольких парней в комнату с караоке, пообещав исполнить имениннику поздравительную песню на своём родном языке, и остались за столом Дженни, Рози и ещё пятеро.

Рози была душой компании, и постоянно устраивала какие-то алкогольные игры, и незаметно подливала себе и Дженни колу, чтобы не так много места в стаканах оставалось для виски. Девушкам нельзя было отказываться от алкоголя, но и напиваться нельзя было тоже. Поэтому они постоянно придумывали махинации, заменяя пиво зелёным чаем, добавляя пару капель виски к целому стакану содовой, пропуская тосты, их произнося, и уводя кого-нибудь на танцпол.

В туалете постоянно можно было найти цветочных девушек, которые, не стесняясь и не закрывая двери в кабинки, совали себе два пальца в рот, чтобы не пьянеть так быстро, и аккуратно, чтобы не испортить макияж, чистили зубы специальными маленькими щётками, помещающимися в их сумочки.

Дженни не совсем понимала, какую роль требовалось отыгрывать ей, потому что все пятеро парней были увлечены Рози и её рассказами, и она просто тихонечко пила и подливала, и вновь улыбалась до болей в щеках.

– Как тебя зовут, напомни? – Наклонился к ней парень с приятным, умным лицом.

– Дженни, – она проговорила это ему в ухо, чтобы не кричать сквозь грохот музыки.

– Красивое имя, – он взял её руку в свою, приобнял её за талию.

– У тебя тоже, Дживон, – запоминать имена клиентов с первого раза было тяжело, но необходимо, потому что, когда девушки переспрашивали, они принимали это за неуважение. – Какая у тебя фамилия?

– Пак, – удивлённый её вопросом, проговорил он.

– Я так и думала! – Дженни гипертрофированно радостно захлопала в ладоши, засмеялась. – Я очень люблю рассказы твоего тёзки из восемнадцатого века.

– Ты увлекаешься литературой? – Парень говорил ей в ухо, но рука его прекратила так настойчиво скользить по её спине.

– Немного, – девушка скромно улыбнулась.

Это был её любимый приём. Увести разговор в какую-нибудь сферу искусства, лучше в ту, где у неё были хоть какие-то знания, но можно и без них. Или спросить мужчину о работе. А потом он, уверенный в собственной уникальности, начинал рассказывать, а ей требовалось только внимательно слушать, кивать и восхищаться. Хорошая тактика. Не всегда она срабатывала, но так, когда фокус внимания был переключён с её личности, на какой-то предмет, было намного проще.

С Дживоном всё получилось просто блистательно. Он увлечённо рассказывал ей о своей диссертации, которая, надо же, была связана именно с писателями-реформаторами. Дженни внимательно слушала, парень вещал интересно, словно профессор, да и она всегда была рада узнать что-то новое, особенно не заплатив за это.

Они выпили несколько стаканов за знакомство, закончилась очередная бутылка, и Дженни, услышав предложение заказать ещё, воодушевилась, указала на коньяк. Играть было не сложно. Полутьма, опьянение и то, что люди эти не представляли для неё никакого интереса, кроме денежного, помогали ей. Она могла милым голосом просить что-нибудь дорогое, могла корчить смешные мордочки, если видела, что клиентам это нравится, и при этом не чувствовать себя совсем уж отвратительно.

Костюм. На Дженни не было защитного костюма в виде другого имени, но само её нахождение в этом месте давало право на игру. Давало право на бесстыдство и на отстранённость от настоящей себя – гордой и стеснительной.

Вернулись из караоке-комнаты Абелия и именинник, и за столом стало ещё громче, ещё теснее, и Дженни прижало к Дживону до дискомфорта и неудобства. Он был только рад, естественно, и рука его опустилась ей на поясницу, а вторая – на колено. От того, что он был молодым и, в общем-то, приятным человеком, Дженни чувствовала себя ещё хуже. Когда она выслушивала пожилых дядек, когда они трогали её, в этом было очень много её неприязни, но это была работа. Её отвращение будто бы перебивало предательство, которое она совершала. С Дживоном было иначе.

Она понимала, что, если бы встретился ей такой клиент до Тэхёна, она бы ухватилась за него, она бы улыбалась, как безумная, и вспомнила бы всё прочитанное за жизнь, стараясь его поразить. Она бы хотела ему понравиться, его заинтересовать.

Несмотря на гулящие руки, Дживон не переходил границ, был вежлив и обходителен, и Дженни видела, что искренне ему интересна. У них могло бы всё получится. И не было бы в ней стыда, потому что он увидел её пороки сразу, потому что он принял их осознанно. Не было бы в ней вины, потому что Дживона она не любила.

На исходе ночи он попросил дать её номер, и Дженни, не в силах отказать под внимательным взглядом менеджера, который выбрался из своего кабинета, чтобы посчитать выручку, вбила в его телефонную книжку свой контакт, записала себя: «Дженни». Кольнуло в сердце от осознания, что у Тэхёна на её номер стоял эмоджи красной помады. И когда она возмущалась, почему так, он-то у неё записан по имени и с красным сердечком рядом, он говорил: «Это чтобы не тратить время на чтение, так я сразу пойму, что ты звонишь».

– Надеюсь, мы ещё увидимся, – наклонился он к ней, почти коснулся щеки губами.

– Да. Я тоже, – Дженни хотелось домой. Принять поскорее душ, смыть с себя весь этот день и особенно запах сигарет и чужого мужчины. Дживон курил много, не стесняясь, и она вдруг вспомнила, что и Тэхён в первую их встречу тоже пах куревом. Он говорил, что курит редко, чтобы занять руки, и Дженни это нравилось. Резкий, горький запах сигарет стойко ассоциировался у неё с отцом, который, несмотря на все мольбы матери, дымил прямо в доме дешёвые толстые сигареты, и пепельницей его служили тарелки, которые он, конечно, мыл, но запах всё равно въедался в керамику, добавлял еде мерзкий привкус.

Она заказала такси с аккаунта Тэхёна, который он сам установил ей на телефон, забралась в салон, привалилась к стеклу. Дженни хотелось забыться ненадолго, но сон не шёл, в голове было пусто, и она от этого разболелась.

Мучаясь от усталости, Дженни тихо пробралась в квартиру, с облегчением стянула с ног туфли, повесила на крючок пальто, утопила ноги в мягких тапочках. Стало теплее.

Свет горел в их с Тэхёном комнате, и она прошла туда сразу, чтобы узнать, что случилось. Тэхён сидел на кровати в позе лотоса, и на губах его была злая усмешка, и глаза его тоже были холодными и жестокими. Он что-то смотрел в телефоне, в одном ухе – беспроводной наушник, и пальцы его сжимали металл, а ногти царапали по бамперу, не оставляя следов.

– Почему не спишь? – Шёпотом спросила Дженни, останавливаясь в проходе, чтобы не заносить вместе с собой неприятные запахи.

– Да так, кое-то интересное смотрю, – Тэхён поднял на неё глаза, – подойди, я и тебе покажу.

– Чуть позже, ладно? – Дженни виновато улыбнулась, она чувствовала подвох. – Мне надо помыться.

Он ничего не ответил, но быстро вскочил к кровати, сам подошёл к ней. Подошёл в плотную, надвигаясь на Дженни стеной, заставляя её отступать. Спина её упёрлась в дверной косяк, ладонь нащупала ручку. Ей не было страшно, она знала, что Тэхён ничего плохого ей не сделает, но она волновалась за него, волновалась из-за того, что ненароком могла его обидеть.

– Скажи мне, – он прищурился, приподнял её подбородок двумя пальцами, заставляя задирать шею и смотреть прямо на него, – когда ты остановишься?

– О чём ты говоришь? – У Дженни загрохотало сердце, заалели щёки. Она, как и любой человек, чувствующий свою вину, тут же подумала о том, что о всех её грехах прознали.
Предчувствие не обмануло её.

– Не притворяйся, что не знаешь, – губы его изогнулись в неприятной ухмылке. Неприятной, и всё равно красивой. – Я думал, ты актриса никакущая. Думал, девочка всё равно славная, просто запуталась немного. А ты, оказывается, расчётливая сука, правильно?

– Зачем ты говоришь это? – Дженни не понимала, почему он так зол, почему именно сейчас начал этот разговор.

– Посмотри, – он ткнул ей в лицо экран телефона, и она заморгала, отодвинула его руку подальше, чтобы разглядеть, что происходит в кадре. Тэхён её прикосновение оставил без внимания, и Дженни предпочла принять это за добрый знак.

В истории из инстаграма она, Дженни, практически сидела у Дживона на коленях, и лица их были близки, и Дженни смотрела на него так, словно он – какое-то чудо. Следующая история – и вновь они мельком в начале, только её голова так повёрнута, что, кажется, будто они целуются.

У Дженни внутри стало холодно-холодно, а лицо, наоборот, запылало.

– Я объясню, – тихим, ровным голосом попросила она.

– Да чего ж тут объяснять! – Тэхён отошёл от неё, сделал несколько быстрых, раздражённых шагов по комнате. Отбросил телефон на кровать, и он приземлился туда, отпружинил, замер на самом краю. – Мне всё ясно, Дженни. У меня мало денег спиздила, да? Не хватило? Решила, надо ещё кого-нибудь окучивать? Или с ним ты по любви? – Он швырял в неё оскорбления, злые и жестокие, заслуженные ей, а у Дженни в голове застряла одна только фраза.

– Деньги, – произнесла хрипло одно слово, главное, ухваченное из потока его брани.

Брови Тэхёна взлетели вверх, он улыбнулся неприятно, загрохотал:

– А, ты думала, что я совсем лопух? Не замечу, что ты у меня воровать надумала? – Он уставился в её лицо, отслеживая каждую эмоцию, каждый её мышечный спазм. – Так я с самого начала знал. Решил, здорово будет посмотреть, как ты начнёшь унижаться, когда всё раскроется. Но ты, похоже, и не собиралась унижаться, верно? У тебя вариантов, кроме меня, – ещё сотня, правда, Дженни?

Ей было всё равно на то, какими словами он говорил с ней. Она не замечала яд, которым он плевался. Она осознавала только, что всё это время, которое она была с ним, всё время, пока она мучилась угрызениями совести, он знал о том, что она у него воровала. Знал. И всё равно был с ней. Зачем? Из жалости?

Нет, он же сказал, чтобы посмотреть на её унижения.

Только Дженни в это не верила. Тэхён мог притворятся кем угодно, но злым человеком он не был. У него была добрая, светлая душа, и пусть ограждался он от мира грубостью и напускным безразличием, не было за ним ни истинного цинизма, ни жестокости. Уж в этом Дженни за несколько месяцев, которые провела с ним рядом, разобралась.

– Почему ты не сказал сразу? – Удивительно, но ей удавалось соблюдать самообладание. Не заикалась и не мямлила, говорила чётко. Она даже немного собой гордилась.

– Да говорю же я, – он разозлился, повысил голос, – хотелось увидеть, как ты будешь умолять в полицию не идти. Только я начал думать, что у тебя стыд есть. Вот болван, да. Думал, возьмёт, сколько надо, и успокоится. Помогу девчонке. Забыл, блять, что у шлюх стыда нет.

Он сам, похоже, опешил от своих слов больше, чем Дженни, а она, наоборот, отмерла, и рука её, куда быстрее, чем хозяйка смогла сообразить, что происходит, залепила Тэхёну пощёчину. Звонкую. Болезненную. У Дженни предплечье сразу заболела, а в ладони запекло от удара.

– Я же сказала, что объясню, – прошипела она, и вдруг почувствовала внутреннюю силу. У неё такой не было никогда. Она привыкла во всём считать себя виноватой, быть во всём виноватой. Но слушать оскорбления от него было больнее, чем от кого бы то ни было другого. И поэтому она разозлилась. Поэтому захотела себя защитить.

– Да нахуй они мне не нужны, твои объяснения, – попытался отстраниться от её гневного взгляда он, но стушевался, замолк.

– Я признаю, что воровала у тебя, – она старалась, чтобы голос не дрожал. Старалась добавить в него уверенности, но трудно было это сделать, учитывая, что свою вину Дженни признавала, себя за содеянное ненавидела. – Я не буду оправдываться, – не выдержала, сорвалась на хрип, – своей ситуацией и своей бедностью. Это неправильно будет, – откашляла ком из горла, продолжила, – потому что я не имела никакого права на то, что сделала. У меня записано всё, что я тебе должна. Я отдам всё. Начала откладывать, но сейчас нужны деньги на квартиру, – оборвала себя, усмехнулась грустно, – обещала не оправдываться, а всё равно лезет.

– Я же говорю, мне похуй, – он подошёл к ней, глаза его были прищурены, – дело не в деньгах этих ёбаных, мне плевать, сколько ты там взяла.

– Как дело может быть не в деньгах, если я у тебя их крала? – Дженни тоже повысила голос, она хотело договорить. Её признание должно было быть другим. Осознанным и ответственным. Она должна была всё ему объяснить, рассказать, дать понять, что безумно сожалеет. А он её перебивает, не хочет слушать. Знал всё, и смеялся, наверное, над ней.

Точно.

Вот почему он не раскрыл, что знает о её поступках. Ему было весело наблюдать за тем, как она признаётся ему в любви, как она принимает от него всё больше и больше. Тэхён поражался, наверное, её наглости. Думал, что она совсем беспринципная сука.

Ему было смешно.

– У того парня ты изо рта деньги брала? – Ехидство так и сочилось из его голоса. – Решила, одного не хватает, надо, блять, ещё одну бедолагу окучить.

– Я не целовалась с ним. Была на работе, – Дженни вдруг резко устала. Ей не хотелось объясняться и рассказывать свою правду, потому что она понимала, что он ей не поверит. Он уже давно сложил о ней своё мнение. Как его изменить? И стоит ли? Ведь мнение это, по большей части правдиво.

– Что это за работа такая, когда тебя со всех сторон лапают?

– Хостес. Я работаю хостес в клубе, – Дженни подняла голову, в последний раз попыталась до него достучаться. – Мне правда жаль. Да, другие мужчины имеют право вот так меня трогать. Но это не переходит границ допустимого. Я никогда не позволяла. Это просто работа. Я люблю тебя, – ошибка, слова эти были огромной-огромной ошибкой.

– Блять, – лицо его перекосилось от злости, крылья носа затрепетали, сжались в кулаки руки, – не неси этот бред, умоляю тебя. Хватит. Сколько тебе ещё надо? Сколько ты ещё от меня хочешь? Зачем продолжаешь эту бездарную ублюдочную комедию?

У Дженни выбили из-под ног землю, и она покачнулась. Было физически плохо, её замутило. Не от выпитого, от того, как противно ему было на неё смотреть, с каким удовольствием он выплёвывал эти слова. Она для него – шлюха. Девка, которая только о деньгах и думает. Обманщица. Кровопийца. Гниль.

Он с ней ничего общего не хотел иметь больше, это было понятно. И Дженни подумала, что не стоит ему сейчас навязываться. Она не может даже уйти, как следовало бы. Не может хлопнуть дверью. Не может скрыться с его глаз.

Она жила в его доме, на его деньги. Она стала настолько ему обязанной, что это ни в какие долги вписать невозможно. Она просто бесстыдно забрала у него всё, и посмела ещё, с какого-то перепуга, что-то ему объяснять.

– Поговорим в другой раз, ладно? Мне очень жаль, – повторила, как заезженная пластинка. Нет, как эхо.

– Съебись с глаз моих, – потребовал он, устало опускаясь на кровать, прикрывая лицо руками.

– Прости, – пробормотала Дженни, на ватных ногах вышла из комнаты, прикрыла за собой дверь. Сердце её заходилось, и ныло, и болело, но ей нечего было ему предложить, нечем было его успокоить. Всё разрушено. Всё испорчено.

Она пялилась на неровный стык между плитками в ванной, и пыталась заплакать, чтобы хоть как-то справиться со своим отчаянием. Слёзы не шли, и горячая вода делала её кожу красной, и Дженни хотелось саму себя прокипятить. Говорят же, что при температуре в сто градусов, большинство бактерий погибает. Может и у неё получится избавиться от всего плохого, что внутри неё за двадцать два года накопилось? Вычистить себе нутро, выгрести оттуда весь мусор, всю желчь и боль, и оставить стерильную пустоту, чтобы позже, когда появятся силы, наполнить его красотой и благостью.

Мир так не работал. Мир с ней был жестоким, а снисходительным – никогда. Все её плохие предчувствия сбывались, а мечты рассыпались в прах, оставляя после себя только слабый, едва различимый запах гари.

Дженни вытерлась большим махровым полотенцем – пахнущим Тэхёном, всунула ноги со сморщенными от воды пальчиками в тапки – подаренные ей Тэхёном, взяла с полки телефон – купленный ей Тэхёном. Она смотрела в зеркало, и в самой себе не находила ничего, за что можно было зацепиться. Она себя отдала ему, без остатка, со всеми своими бедами и печалями, а он, как любой нормальный человек, не выдержал. Отбросил её, с жалкими её чувствами и объяснениями, выкинул.

А она – как надоедливый мусор, даже уйти не смогла. В его квартире осталась. Его вещами пользуется. Она была себе отвратительна. Дженни заглядывала в свои глаза, и понимала, что, даже вернись она в прошлое, ничего бы не изменила. Ей нужны были эти деньги.

Право голодных.

Право, от которого ей было тошно.

Дженни прошла в комнату Джису, не включая даже фонарик на телефоне, пробралась на кровать, залезла под одеяло. Сестра дышала ровно, и Дженни обрадовалась, что их ругань её не разбудила. Не хватало только ей обо всём таким образом узнать. Хотя завтра, когда им придётся съезжать, объяснять всё равно придётся.

– Почему ты не врезала ему? – Тихий голос сестры разорвал её вязкие, сонные мысли.

– Ты всё слышала? – Обмерло что-то внутри у Дженни. Ну конечно она слышала. Естественно.

– Трудно было не стать свидетельницей ваших воплей. Так почему ты ему не врезала? Он наговорил столько дерьма, что заслужил.

– Я дала ему пощёчину, – вздохнула Дженни, – но была неправа. Он всё правильно сказал.

– Правильно? – В голосе сестры послышался смешок, она дёрнула Дженни за плечо, чтобы та перевернулась, заглянула к ней в глаза. – Ты что, готова стерпеть всю эту чушь?

– Давай завтра поговорим, – Дженни устало взглянула на сестру, – я без сил.

– Нет уж, давай сейчас! Какого чёрта ты выслушивала весь его бред? – Она тоже повышала голос, начинала говорить громко и яростно.

– Он был прав во всём. Я у него воровала, Джису.

Воцарилась тишина. Они лежали в нескольких сантиметрах друг от друга, и глаза Джису бегали по лицу Дженни, пытаясь найти там ответ, пытаясь разгадать шутку, ложь, да что угодно, кроме того, что слова эти были правдой.

– Почему? – Прошептала она одними губами.

– Блять, и правда, ради удовольствия, наверное? – Дженни понимала, что сестра ни в чём не виновата, но она устала. Она так устала, что умерла бы прямо на месте, если бы не выразила все свои чувства. – Мне же так в кайф плясать в клубах, пока меня трогают чужие, неприятные мне люди! Мне в кайф батрачить по выходным в этом ёбаном ресторане! – Она села, руки её инстинктивно отбивали каждое слово, ударяя по матрасу. – Мне пиздец какое удовольствие доставляет эта жизнь, когда бесконечно не хватает денег, когда их надо выгрызать, отдавать вместе с силами и желанием жить, блять! Мне так всё это нравится, Джису!

– Воровство, это никогда не выход, – сестра приподнялась на кровати, опёрлась головой о мягкую спинку. – Я просто не понимаю, почему ты не сказала мне? Вместе мы что-нибудь придумали бы? Я не стала бы покупать краски, взяла бы больше заказов.

Дженни расхохоталась. Расхохоталась искренне, громко, до закатанных глаз и клокотания в горле.

– Что ты могла сделать, онни? Я и так, как последняя сука заперла тебя. Твоя жизнь и так пиздец ебаный для документалок о жестоких родственниках. Как на тебя ещё и это взвалить? Как?

– Я знаю, что ты страдаешь из-за меня, – Джису продолжала говорить тихо, но голос её наполнился злостью и обидой. – Я прекрасно осознаю, на какие ты идёшь жертвы. Но я не ребёнок. Я такой же член нашей семьи, как и ты.

– И что ты можешь сделать? – Дженни несло, она понимала, что ей стоило бы просто заткнуться, уйти спать в гостиную, в ванную, да хоть на улицу, только бы не открывать свой рот. – Чем ты могла мне помочь всё это время? Поддержкой? Спасибо! – Она махнула головой, кланяясь, поплыло в глазах, но это было неважно. – Я ценю!

– Да кем ты себя возомнила? – Джису прищурилась, губы её сошлись в тонкую линию. – Думаешь, ты вся такая несчастная только из-за меня?

– Нет, – Дженни продолжала улыбаться сумасшедшим своим оскалом. – Ещё из-за папашки нашего, из-за мамочки, из-за ебучего водителя, – она загнула большой палец, указательный, безымянный, потрясла ими в воздухе, – так ты говорила?

– Ты думаешь, что одна такая страдалица, что у тебя не было выхода, – Джису не реагировала на её неадекватное поведение, на язвительные её слова, продолжала говорить без эмоций, будто обсуждали они что-то отстранённое и неважное, а не свои жизни и отношения, впервые за много лет честно, не пытаясь защитить друг друга. – Только ты сама себя такой сделала. Я живу лучше тебя, сестрёнка, – впервые и на её губах промелькнула улыбка, – намного лучше. У меня есть друзья и увлечения. Я занимаюсь тем, что приносит мне удовольствие. Пусть не могу выходить, но постоянно окружена людьми. Они меня любят, они обо мне заботятся. А ты? Чем ты увлекаешься? Чем занимаешься вообще? Занимаешь всё своё время мудаками, которые того не стоят. Кладёшь себя на алтарь каждого встречного. Кому от этого лучше? Кому это надо вообще? Ты меня спросила, нуждаюсь ли я в том, чтобы ты из-за меня шла на преступление? Нет, нет, ты сама всё решила, сама так сделала. А теперь хочешь на меня всё спихнуть, – она давила Дженни своими словами, и, будто не замечая этого, продолжала, – будто это не ты решила так поступить, будто это не самый просто выход. Будто это всё из-за бедняжки сестры. Спасибо, что не бросила, – она снова улыбнулась, совсем без доброты.

– Ты понимаешь, что говоришь сейчас? – Дженни не замечала, что по щекам её лились слёзы, которые должны были принести облегчение, но только мешали ей видеть сестру, забивались в нос, щипали лицо.

– Думаешь, я не знаю, что ты на крыше стояла? Когда мама умерла? Думаешь, записку твою не прочитала? – Слова Джису сочились ядом. Она прикрыла глаза, зачитала наизусть. – Я больше не могу, онни. Не могу терпеть эту жизнь. Не могу заботится о тебе. Если ад есть, он и тот будет лучше. – Она заглянула в лицо Дженни, проверяя, какую реакцию та покажет.

– Я же вернулась, – у Дженни внутри – три тонны боли. Она действительно стояла на крыше их дома. Через пару недель после смерти матери. Она представляла, что вот так, в бесконечных заботах о сестре, в постоянно поиске денег, ощущая себя грязной и жалкой мошкой, которую всё пытаются спихнуть с плеча, придётся провести всю жизнь, и не могла этого вынести. Она действительно оставила сестре предсмертную записку со своей стороны кровати, под подушкой. Думала, что с первыми лучами солнца её размазанное по асфальту тело найдут, сестру заберут в приют, и там ей будет лучше.

Дженни не смогла спрыгнуть.

Представила, как горько будет Джису остаться одной. Представила, как та окажется среди незнакомых людей, как плохо ей там будет. Дженни не смогла сестру бросить, и рыдала на той крыше несколько часов, дрожа от пронизывающего ветра, жалея себя и проклятую свою судьбу.

– Ты вернулась, а я несколько часов провела в бесполезных попытках сдвинуться с кровати, чтобы добраться до телефона и вызвать службу. У меня ничего не вышло. Я думала, что так и умру там, в нашей комнате, и моё тело найдут через много дней, разложившееся и воняющее. Я ненавидела тебя так сильно в тот момент! – Она наконец-то проявила эмоции. Горечь. В словах Джису была горечь. – Я не жалела, что ты умрёшь, нет. Я тебя ненавидела за то, что ты обрекла меня на смерть в одиночестве.

– Я вернулась, – повторила Дженни.

– И потом каждый раз, когда ты уходила, – не обращая на неё внимания, продолжила Джису, – я боялась, что ты меня оставишь. Поэтому я постаралась исправиться. Сжимала зубы и терпела боль. Не ныла. Не швыряла больше вещи.

Дженни закрыла рот рукой, пытаясь удержать рыдания внутри себя, и они застряли в глотке, она подавилась, закашлялась, брызнула изо рта слюна.

– Я понимаю, – продолжила Джису громче, перекрикивая её кашель, – тебе было ужасно тяжело. Но не ты испытывала боль ежесекундно. Постоянно. Без передышек. Даже во сне. Не ты, Дженни. И поэтому тогда я ненавидела тебя и винила. И только спустя время смогла понять, что и тебе было трудно, и тебе было больно. Но Дженни, – она заглянула сестре в глаза, и зрачки её расширились, словно только поняла она, какое влияние оказали на ту её слова, – зачем ты так себя мучаешь? – Закончила, шёпотом, протянула руки, обняла дрожащую, бьющуюся в истерике Дженни, и та подползла к ней, зарылась лицом сестре в волосы, задохнулась от запаха крапивного шампуня и теплоты.

– Прости меня, – шептала она, – прости меня, прости меня, пожалуйста.