Право голодных

Пробуждение Дженни было странным.

Она наткнулась на взгляд Тэхёна, как только разлепила глаза. Он смотрел на неё с какой-то удивительной, непонятной эмоцией. Вглядывался в её лицо настойчиво, будто исследователь, желающий найти подтверждение своим теориям.

Ей почему-то не хотелось этот момент прерывать. И она, лениво моргая, улыбаясь едва заметно, тоже его разглядывала. Солнце любило Тэхёна. Любило даже сквозь неплотно занавешенные шторы, и поэтому лицо его было им обласкано, и волосы тоже. Солнце с ним игралось, заставляло жмуриться. И даже так он оставался удивительно красивым, и кожа его, подсвеченная, становилась похожа на засахаренный гречишный мёд, и Дженни хотелось пробовать её губами. Она была уверена, что кожа его будет намного слаще мёда.

От собственных сумасшедших мыслей Дженни фыркнула.

– Я не смог посчитать, – он первый нарушил священную их тишину.

– Что ты считал?

– Твои ресницы, – он нахмурился, и солнце, будто бы слушаясь своего любимца, тоже спряталось, скрылось, и кожа его забронзовела, показалась холодной и инопланетной.

– Ресницы? – Дженни понимала, что стала его эхом, просто повторяла его слова, и никак не могла придумать, как реагировать, что сказать.

Ей вспомнился миф, прочитанный в одной из красивых энциклопедий, что стояли у Тэхёна на книжных полках. Она догадалась, что он коллекционирует их, что ему близко всё, связанное с Античностью. Дженни любила листать эти книги, они были прекрасно иллюстрированы, и мифы, рассказанные там, были полны жестокой красоты.

Она помнила, что рядом с тем мифом, который её особенно поразил, была картина Уотерхауса, на которой прелестная Нимфа с отчаянием смотрела на юношу, что вглядывался в собственное отражение. Нарцисс, который не способен на любовь, и Эхо, которая из-за своей любви исчезла, оставив только отражения чужих слов.

Дженни поёжилась. Было какое-то жуткое пересечение в их историях. В её любви, и в любви несуществующей никогда женщины. Было страшно думать о том, что и от неё останется только отзвуки личности, когда придётся с ним расстаться.

– Хотел посчитать твои, – образовалась у него на переносице морщинка, – но не смог. Всё время сбиваюсь.

– Зачем это тебе? – Дженни засмеялась.

Отступили все тревожные, злые мысли, и она вновь почувствовала себя лучше, почувствовала себя счастливой и расслабленной. Сошли с его лица отстранённость и раздражительность, которые так пугали её вчера. Он вновь был собой. Той версией себя, которую она любила больше всего. Когда он не скрывался и не ехидничал, когда эмоции его легко было прочитать по лицу, и эмоции эти – нежные и хорошие.

– Ты же мои считала. Нечестно, что ты знаешь обо мне больше, чем я о тебе, – голос его переполнила детская обида.

Дженни засмеялась ещё радостнее, перевернулась на живот, подползла к нему поближе. Поцеловала его в нос, дотронулась губами до его век, которые закрылись, будто предчувствуя ласку. Она целовала его безостановочно, и он тоже улыбался. Руки его оказались на её теле, а её – у него на лице.

– Ты сладкий, как мёд, – прошептала она.

– Глупости, – ответил Тэхён, – у людей кожа солёная.

– Это у других, а у тебя – сладкая, – Дженни нравилось вот так препираться с ним по пустякам, зная, что никогда этот спор не выльется ни во что серьёзное, что всегда он закончится их смехом и примирением. – Так бы и съела тебя, – она легонько куснула его за щёку, и руки Тэхёна, будто в отместку, сжали кожу у неё на бёдрах.

Они валялись на кровати, сминая простыни и сбрасывая на пол подушки, они целовались и шептали глупости, такие легкомысленные и дурные, что ни один из них не смог бы вспомнить этот разговор ни за какие деньги. Они были похожи на щенят, что не могут говорить, и выражают всю свою любовь и признательность телом, и в телесности этой – ничего от физики, а всё только от души.

У Дженни губы стали похожи на переспевший гранат, только без всякой помады, и она улыбалась ими, открывая белые зубы, и сама была похожа на нимфу, блестя голым своим телом, не стыдясь.

Она испытывала счастье, и замечала в трескучих глазах Тэхёна, цепких и хитрых, что он видит её насквозь, что он её счастьем сам наполняется. Он у неё счастье воровал, но Дженни была не против. Если стесняется попросить, пусть ворует, пусть заберёт у неё всё, она это переживёт. Внутри неё – родник, и он пережил годы в пустыне, он научился справляться, он выживет при любых условиях. Дженни роднику своему верила, и замирала, и прислушивалась, как внутри неё журчит и смеётся.

Это была радость.

Они поднялись поздно, тёплые и разнеженные, и запахи их смешались, и оторваться друг от друга казалось чем-то странным и невозможным. Она толкала его своим бедром, пока они чистили зубы, а он вымазал ей пастой нос.

Она заглянула в комнату к сестре, чтобы узнать, не надо ли ей чем-то помочь, но Джису только махнула на неё рукой – она разговаривала с кем-то по видеосвязи. У сестры было много друзей в онлайне, Дженни, сперва, это напрягало, она боялась, что та наткнётся на каких-нибудь извращенцев, но со временем успокоилась и смирилась. Джису была счастлива, когда общалась вот так, не говоря людям о своих особенностях, оставаясь для них просто красивой девушкой, не любящей выходить из дома.

Дженни прошла на кухню, и застыла в дверях, наблюдая за тем, как Тэхён заваривает в её зелёном чайничке чай, как достаёт с полки её огромную кружку и две маленькие, прилично-белые – для себя и Джису. Он нахмурился, открыв холодильник, разглядывая пустые его внутренности, и Дженни, не выдержав, хихикнула.
Она знала, что воспоминания эти будет хранить пуще любых других, что ничего дороже у неё уже не будет. Три кружки эти, в рядок стоящие на столе, были её мечтой. Она, Джису и любимый человек рядом. Не хватало только корги, но и без неё, без собаки этой, было прекрасно. Слово, что крутилось у Дженни на языке, было страшным и непривычным. Он таких слов становилось больно, она им не доверяла.

Тэхён обернулся на её смешок, поймал обеспокоенный взгляд. Приподнял брови, спрашивая, что случилось, но ответа не дождался, подошёл к ней, скинул со своих ног тапочки, наклонился, и сам её ноги в них переставил.

– Сколько надо повторять, чтобы босиком не ходила? – Его ворчание было привычным и родным, и Дженни не выдержала. Слова рвались из неё наружу, не давая с ними справиться, ей казалось, что, если она не произнесёт их, то не выдержит и разорвётся, просто лопнет, как перекаченный воздушный шар.

– Мы как семья, – сказала она, и, заметив, как напряглись его плечи, как резко он дёрнулся, поднимаясь с колен, затараторила, – но это так, просто замечание. Это тебя ни к чему не обязывает, я просто чувствую, – она задохнулась, не в силах справиться с эмоциями, – слишком много всего, и оно из меня рвётся наружу. Это тяжело, – она обрубила себя на полуслове, потому что хотелось добавить, что ей любить его – тяжело. Что она с таким грузом одна не справляется. Это, конечно, большая наглость, но не может ли он ей помочь? Не может ли он, хоть чуточку, хоть самую малость её полюбить?
Она не смела от него этого просить. Она знала, что таких, как Дженни Ким, не любят. Запомнила это очень давно, и никто с тех пор так и не разрушил это убеждение, не разнёс его по кирпичикам, не разломал. Оно правдиво от и до. То, что сама она полюбить смогла – это уже большая удача. Благословение. За такое надо благодарить, а она, гадкая, только и может, что о большем мечтать.

Тэхён молчал, и взгляд его был устремлён в стену – белую, словно пенка от молока. Его лицо выражало титаническую внутреннюю работу, и у Дженни всё внутри задрожало и заволновалось. А если он сейчас решит, что хватит с него её сумасшествия? Если он оставит её, как оставляли её все остальные? Не бросит нет, чтобы кого-то бросить, его надо сперва подобрать, а Дженни к нему сама пришла, сама навязалась. Оставит.

Она вглядывалась в его лицо, пыталась угадать по нему, что он чувствует, и не могла, потому что мысли её были мрачными и тёмными, и не хотели отступать.

– Дженни, – она заметила, что он всегда так делал, когда хотел отсрочить неприятные слова. Говорил имя собеседника, будто оно служило обезболивающим. Словно превентивная мера – назвать человека по имени, и вот он уже защищён от любой боли, готов к любым потрясениям. – Я понимаю, что ты чувствуешь…

– Нет, – она не ожидала от себя такой быстрой, такой злобной реакции. Даже рука её взлетела вверх в предупреждающем жесте, остановилась в нескольких сантиметрах от его губ. – Ты не понимаешь.

Тэхён поморщился, потёр переносицу указательным пальцем, взял её ладонь в свою, поднёс к щеке. И вновь её внутренности испытывали потрясение, они вообще в последнее время столько кульбитов наделали, что могли выступать в воздушных шоу, и затряслись мелко-мелко. Он поцеловал её запястье. Её пальцы, против воли, идя наперекор приказам рассудка, ласкали щетинистую кожу его щёк.

– Я не понимаю, – подтвердил он.

– Колюче, – Дженни оборвала его снова, только теперь не яростно, а со смешком. – Не хочу об этом разговаривать. Давай лучше завтрак закажем?

Она была трусихой, но эти мгновения, этот день портить не хотела. Не могла себе позволить. Поэтому бежала от собственных чувств и от его вежливых объяснений, бежала, сломя голову, не замечая, что траектория её бега – круг.

Тэхён выдохнул, чмокнул её в лоб, а она подставила рот, и нос, и шею, и он вновь и вновь целовал её, будто извиняясь за то, что губы эти не могут сказать ей тех слов, которых она так нестерпимо жаждет. И Дженни принимала его извинения, хотя понимала, что он даже их ей не должен, но принимала их целой своей душой, успокаивала её ими, гладила. Дженни себя жалела, и думала, ничуть не стесняясь, про себя: «Кто, если не я?».

– Я вам не помешаю? – Джису подъехала незаметно, и Дженни отшатнулась от Тэхёна, будто нерадивая школьница, попавшаяся на глаза строгому отцу, ударилась головой о стену, и засмеялась, совсем не почувствовав боли.

– Даже если и мешаешь, я тебе об этом не скажу, – она проскользнула мимо Тэхёна, явно смущённого, разлила чай по кружкам.

– Ох уж эти парочки, – Джису тоже было неловко, это чувствовалось по тому, как вжималась в плечи её голова, как настороженно косилась она на парня.

– Доброе утро, – он опомнился первый, дружелюбно улыбнулся ей.

– Доброе, – Джису напряглась ещё больше, осознав, что не поздоровалась с хозяином квартиры.

– Что хочешь на завтрак? – Дженни с ногами забралась на стул, полезла в телефон, выбирая доставку.

– Тоже, что и вы, – ответ сестры был быстрым и однозначным.

– Тэхёну всё равно, а я в сомнениях, – Дженни взглядом попыталась передать, что в этой ситуации стесняться нечего, всё под контролем.

– Тогда, может, пончики?

– Отличный вариант, – Тэхён явно пытался наладить контакт, поэтому выразил куда больше энтузиазма, чем обычно.

Дженни боялась, что неловкость будет сковывать их, что ей всё время придётся быть мостиком между сестрой и парнем, но смущение рассосалось на удивление быстро, и уже через десять минут Тэхён с сочувствием принимал жалобы Джису на то, что Дженни слушает только классическую музыку и запрещает включать что-либо другое.

– Я вообще не понимаю! Ладно бы мы музыкантами были, так нет, она даже собачий вальс на пианино сыграть не может! – Размахивая руками, подтверждая собственные слова, возмущалась Джису.

– Не знаю, я в машине включаю, она вроде не против, – Тэхён переводил растерянный взгляд с одной девушки на другую.

– Тшш, – Дженни приложила палец к губам, сделала вид, что расстроилась из-за того, что он выдал этот секрет.

– Значит парня мы ставим выше сестры, всё понятно, так и запишем, – Джису была несерьёзна, она смеялась и подкалывала их, но Дженни всё равно стало грустно.

Не объяснять же им, уже переключившимся на обсуждение нового трека какого-то рэпера, что она попсой сыта и в клубе, что не хочется ей ещё и дома терпеть то, как бьют по ушам биты. И Джису можно попросить выключить, а с Тэхёном она не так свободна. Она же видела, как ему нравится, когда орут что-то непонятное из динамиков, и от того, как ему хорошо, ей и самой становилось лучше. Сестре же не принципиально. Она и в наушниках может слушать, это другое дело. С ней можно быть честнее. Пусть не объясняя причин, но указывать на какие-то триггеры, и Джису, пусть злилась иногда, но Дженни никогда не отказывала. Помнила, наверное, про плейр, с закачанной туда классикой, который мама Дженни отдавала, когда хотела повеселиться с очередным своим гостем.

Мама тоже не была музыкантом, просто ей нравилось строить из себя романтичную особу, и классическая музыка казалась ей отличным способом повысить собственную значимость в глазах невидимой общественности. А Дженни правда привыкла и полюбила её, и научилась чувствовать отличия пятой симфонии Чайковского и Бетховена не только на слух, но и внутренним ощущением. Ей правда было хорошо с бессловесными инструментами, с переливами мелодий, звучащими в этом мире уже сотни лет. Она будто бы была под защитой от исчезновения, когда прикасалась к такому искусству. Казалось, что, если она, такая маленькая и незначительная, хотя бы на пару минут ощутит всё величие Листа или Дебюсси, то сможет оставить незримый свой след хотя бы своим искренним восхищением.

Она наблюдала за Тэхёном и Джису, и ей было хорошо. Они ели привезённые за полчаса пончики, и Тэхён пододвигал сестре коробку, чтобы не приходилось тянуться, и подливал чай, и подсыпал сахар. Он был так заботлив, будто уже имел опыт ухода за человеком с ограниченными возможностями, и Дженни думала, что не заслужила, наверное, такого счастья, но была ему благодарна.

Вспоминалась известная поговорка: «Всё, что ни делается, всё к лучшему», и, если раньше она против её смысла протестовала, потому что каждое неожиданное изменение в жизни делало эту самую жизнь только хуже, то сейчас неожиданно осознала весь её смысл. Если бы их не выселили, разве могла она представить, что её сестра и парень будут так по-семейному обсуждать какие-то обыденные вещи, и она, Дженни, будет так расслаблена и спокойна?

Не могла.

Стук в дверь прервал её благостные мысли.

–Ты кого-то ждёшь? – По озадаченному лицу Тэхёна можно было догадаться, что гостей он не звал.

– Пойду посмотрю, кто там, – он вновь мимоходом погладил Дженни по голове, быстро встал из-за стола.

Дженни взглянула на сестру. Пропала у неё вся настороженность и зажатость, она откинулась на спинку кресла, облизывала с пальцев шоколадную глазурь.

– Клёвый у тебя парень, – Джису почувствовала, что от неё хотят услышать, – я понимаю, почему ты его выбрала.

Конечно, она не знала, что изначально Дженни выбрала Тэхёна из-за его денег и из-за того, что все девчонки, которые с ним общались, трещали о его небывалой щедрости. К тому же, он был рассеянным, часто терял дорогие вещи и не испытывал по этому поводу никаких сожалений. Дженни часто слышала от него в универе: «Как пришло, так и ушло», – и всегда жутко злилась в такие моменты. К ней всё приходило после тяжёлого и упорного труда. К нему же летело в руки, едва не сбивая с ног. Её план по его соблазнению был отчаянным и нелепым, и она до сих пор поражалась, как он мог сработать. Дженни давала себе всего один шанс – одну вечеринку, одну попытку затащить его в постель, одну возможность привлечь его внимание. Она глотала свою гордость, когда он называл её чужими именами. Она склоняла голову перед собственным самоуважением, когда понимала, что он параллельно спит с другими. Но в конце концов, как всё обернулось? Он рядом с ней, она его любит.

Любить его она тоже не выбирала. Это было сумасшествием чистой воды, совсем ей не свойственным. Это была мечта, вдруг взбеленившаяся, взбесившаяся, переставшая подчиняться. Дженни никогда с таким не сталкивалась, и потому не уследила, потому не заметила, как мечта её стала такой отчаянной жаждой. Упустила момент. Теперь уже ничего не поделаешь. Теперь уже она смирилась. Она не может себя без этой любви представить. Разучилась без любви жить. Всё из-за него, из-за Тэхёна.

– А он меня почему? – Глупый вопрос, не стоило его задавать, но она не могла, в это счастливое утро, она абсолютно не могла контролировать свой язык.

– Я уже тысячу раз говорила, – Джису хмыкнула, – потому что невозможно тебя не любить.

– Почему? – Дженни улыбалась, давая понять, что понимает абсурдность вопросов, но ответ хотела услышать. Она ведь знала правду, знала, что таких, как она, не любят.

– Что за почемучка, тебе будто снова пять, – она закатила глаза, но тут же посерьёзнела, – просто, потому что ты очень хорошая. Тебя или любить, или ненавидеть, третьего не дано.

– А ненавидеть за что? – Дженни искренне удивилась.

– За то, что сам таким хорошим быть не можешь, – Джису пожала плечами, будто говорила что-то до того обыденное, что это не требовало никаких разъяснений.

Странный их разговор прервал Тэхён, выглядящий раздражённым. Дженни поняла, что это гипертрофированная эмоция, что на самом деле, он просто растерян, она научилась читать его лицо также хорошо, как книги. Вслед за Тэхёном зашёл Чонгук.

– Ничего себе, какие люди! – Воскликнул он, и медведем пошёл на Дженни, она приподнялась, провалилась в его объятия, вдохнула запах сигарет и какого-то парфюма.

– Привет, – улыбнулась она.

– Дженни, очень рад тебя видеть! – Он потряс её руку, слабую и крошечную, в его большой ладони.

– А ты? – Обернулся он на Джису, и Дженни хихикнула, вспоминая, что точно также он познакомился и с ней самой.

– Это сестра Дженни, – быстро проговорил Тэхён, – я тебе рассказывал.

Дженни удивилась. Тэхён говорил со своими друзьями о её сестре? Она не знала, как к этому относится. Было ли это в хорошем ключе? Потому что она важна для него? Или он жаловался на то, что она стала слишком навязчивой? Может она напрягала его своими разговорами?

Нет.

Дженни махнула головой, отгоняя мысли. Тэхён совсем не такой человек. Он не такой трус, как она, он бы сам ей сказал.

Лицо Чонгука на несколько мгновений приобрело крайне задумчивое выражение, а после, когда он вспомнил, просветлело.

– Вспомнил! – Он обошёл стол, присел на корточки, чтобы столкнуться с Джису взглядом, протянул ей руку, ни капли не стесняясь. – Чон Чонгук.

Дженни обескураженно посмотрела на Тэхёна. Тот напряжённо наблюдал за другом, будто бы контролируя, не сделает ли он ничего глупого и неприятного. Он рассказал Чонгуку о том, что Джису не может ходить. И тот, не смущаясь, будто так и надо, моментально включился, включился так, как не могли многие медсёстры, что к ним приходили.

Дженни знала, как для людей, не могущих встать в полный рост, важно, чтобы с ними говорили на одном уровне. И вот этот парень, татуированный и накачанный, глядящий на мир из-под густых чёрных волос, закрывающих глаза, проявил к её сестре такую чуткость. Никакой неловкости в нём не было, никакой жалости, возникающей у людей. Даже Тэхёну вчера было тяжело, Дженни это чувствовала и не винила его. А Чонгук вот так просто с ней поздоровался.

На глаза у неё навернулись слёзы, и она посмотрела на потолок, быстро заморгала, чтобы их прогнать.

– Ким Джису, – тоже немного опешив, но быстро придя в себя, холодно произнесла сестра, и вложила свою бледную ладонь в его загорелую и чёрную от красок, впившихся в кожу.

– Приятно познакомиться, – Чонгук, будто и не заметил напряжения, возникшего в комнате, поднялся, подтащил стул поближе к Джису. – Налей мне кофейку, – протянул он, длинными пальцами доставая из коробки пончик с яркой розовой глазурью.

– Сейчас, я быстро, – Дженни вскочила, но Тэхён остановил её, усадил обратно.

– Мы гостей не ждали, но, так уж и быть, только благодаря моей колоссальной доброте, – он протянул это слово – колоссальной, намекая на то, каких усилий ему стоило не выкинуть друга за порог, – я позволю тебе остаться.

– Ко мне в гости завалилась мама, я не выдержал её страстных уверений в том, что мне пора искать жену, и сбежал, можно хоть каплю сострадания? – Он совсем не выглядел человеком, которому требовалась жалость, в два куска проглатывал пончики, пожирал их один за другим, и Дженни быстро отхватила себе ещё один, шоколадный, чтобы не остаться голодной.

– Я так понимаю, ты жалуешься на свою любящую мать трём людям, у которых её нет, верно? – Голос Джису разрубил дружелюбную атмосферу, словно топор, со всей силы опустившийся на хрупкое стекло.

– Джису! – Одёрнула её Дженни, ещё не до конца осознавая, что произошло.

Чонгук захохотал первый, громко и искренне, похлопывая вымазанными в пудре пальцами себя по коленям, оставляя на чёрных штанинах белые следы. И Джису подхватила его смех, и даже закатила глаза, так была довольна собственной остротой.

Дженни и Тэхён переглянулись. Она чувствовала дискомфорт из-за того, что рассказала о его потерях сестре. Он, конечно, не говорил, что это тайна, но было что-то неловкое в том, как она обсуждала его жизнь с кем-то другим.

Дженни наблюдала за тем, как Тэхён, используя свою любимую хамелеоновскую тактику, подстраивается, как растягиваются его губы, и вот, уже спустя секунду, невозможно не поверить в то, что улыбка, так подходящая его губам, не искренняя, а вынужденная.

– И правда, стоило мне последить за языком, – Чонгук, наконец, успокоился, восхищённо уставился на Джису, – спасибо, что отрезвила.

– Всегда пожалуйста, – она кивнула ему, словно королева своему стражнику, – на будущее, учти, в нашей компании также нельзя разговаривать про отцов, сломанные мечты и марафоны, – взглядом указала она на свои ноги.

– Как с вами тяжело, но интересно, – поддержал её чёрную шутку Чонгук, – я буду очень стараться не быть слишком счастливым, чтобы вам не стало неприятно.

Джису снова засмеялась, радостно и звонко.

Дженни знала, что ей не хватало общения, но только в тот момент поняла, насколько сильно. Сестра всегда была с ней осторожна, хотя авария сделала из неё циника. Из девушки, отдающей всю себя танцам, обожающей мальчишек и мечтающей о высоких каблуках, Джису превратилась в художницу мрачных полотен, любительницу кровавых ужастиков и грязного рэпа. Она пару раз пыталась в таком же стиле общаться с Дженни, но та, привыкшая выбирать самый нежный тон для травмированной психики сестры, так и не смогла привыкнуть к новой её личности. Ей было больно от её шуток, она слишком близко к сердцу воспринимала подколы и уничижительные замечания, а ещё совсем не умела прятать от Джису свои настоящие чувства, поэтому та сдалась, и с сестрой оставалась нежной и спокойной. И только по её картинам – мрачным и тревожным, Дженни догадывалась, какая на самом деле Ким Джису. Холодная и уверенная. Сильная. Совсем не такая, какой была раньше.

Эти двое нашли общий язык так быстро, что совсем перестали обращать на Тэхёна и Дженни внимание.

– Твоя сестра куда более социализирована, чем ты, – прошептал он ей на ухо, хотя мог бы и кричать, так парочка напротив была увлечена обсуждением преимущества хорроров категории Б из поздних 90-ых перед современными триллерами.

– Она много общается в интернете, – отозвалась Дженни, впитывая в себя расслабленное и удовлетворённое лицо сестры, когда она вот так непринуждённо с кем-то болтала.

– Не надо делать этого, – снова прошептал Тэхён ей в самое ухо.

– Чего? – Дженни поёжилась от щекотки.

– Не начинай вновь винить себя, – слова, окатившие её ледяной водой. Она посмотрела на него испуганно. Как мог он так точно понять, что она почувствовала? Как мог заметить, что чувство вины уже поднесло свои лапки к её сознанию? Она, Дженни, могла и почаще вывозить сестру на улицу. Могла понастойчивее предлагать присоединиться к каким-нибудь клубам. Могла получше скрывать свою радость от того, что Джису вроде бы не против проводить дома большую часть времени. Вроде бы – ключевое слово. Сестра явно была куда лучшей актрисой, чем Дженни. – Ты делала всё, что в твоих силах, – в противовес злым её мыслям продолжал тихо внушать Тэхён, – и ты отлично справлялась.

Дженни приложила все силы к тому, чтобы не разрыдаться прямо там, за столом, который почему-то хотелось называть праздничным, так за ним было тепло и хорошо.